Я, например, по-прежнему скучаю без своих вещей. Да, конечно, я никак не могла притащить сюда пианино, или свой любимый туалетный столик с зеркалом, или буфет, в котором хранился фарфор моей матери. Но ведь какие-то вещи можно было бы разрешить взять с собой? Я бы взяла свой маленький зелено-коричневый коврик, возможно, кресло-качалку и, разумеется, свою кровать. Может быть, прихватила бы еще парочку картин, чтобы повесить их тут вместо тех отвратительных дешевых репродукций с цветами, которые, похоже, так нравятся здешнему персоналу. Но правила есть правила. Это нам постоянно твердят. Вот только никогда не объясняют, почему эти правила таковы.

Ничего, я как-то обхожусь тем, что есть. Но при этом любая мелочь — ибо, по сути дела, это все, что у тебя есть, — становится чрезвычайно важной; мне было удивительно приятно пить чай из своей собственной, любимой чашки, но теперь приходилось пользоваться здешними чашками, а в них и у чая совсем иной вкус. У него сразу появляется какой-то казенный привкус, чем-то напоминающий тот чай, который мы были вынуждены пить во время войны, — наполовину опилки, наполовину сушеные листья одуванчиков.

Вещи пропадали и у Хоуп. Когда их у тебя так мало, как у нее, это должно быть особенно больно. Однажды она подошла к своему шкафчику и обнаружила, что исчезла заветная коробка из-под обуви, где хранилась тонкая пачечка почтовых открыток от Присциллы. Только тут мы окончательно поняли, что это не обычная для «Медоубэнк» мелкая кража, а нечто личное.

Первым делом мы, естественно, проверили комнату миссис МакАлистер. Но с тех пор, как она узнала о смерти Питера, ее охватила апатия — она теперь часто недомогала, большую часть времени проводила у себя в комнате и почти ни с кем не разговаривала. Мы с Хоуп очень надеялись, что со временем миссис МакАлистер забудет о том неприятном разговоре с Лоррен, как забывает и все остальное, но, как ни странно, на этот раз у нее в памяти удержалось каждое слово Лоррен, хотя обычно в ней мало что задерживалось. Она забывала, что нужно поесть, сменить памперс, посмотреть любимое телешоу, хотя раньше вокруг этих шоу она строила буквально всю свою жизнь. У меня возникло ощущение, будто эта, одна-единственная, открывшаяся, истина — смерть сына — стала для нее событием недавним, а потому особенно болезненным, и заняла в ее душе такое огромное место, что попросту поглотила все остальное.

— Матери не должны переживать своих сыновей, — все повторяла она, стоило Хоуп вкатить мое кресло к ней в комнату. — Знаете, они ведь даже не разрешили мне поехать на похороны! Они с нами здесь обращаются, как в армии, как если бы кто-то пропал без вести во время войны. Слава богу, что ты рядом, Мод. (Это она Хоуп по-прежнему Мод называла.) Теперь-то уж им придется меня отпустить! Ведь ты приехала и скоро заберешь меня домой.

На это Хоуп всегда отвечала:

— Домой нам с тобой, дорогая, пока еще рано, — и тут же снова выкатывала мое кресло из комнаты миссис МакАлистер.

Так что, по сравнению с тем горем, что выпало на долю миссис МакАлистер, пропажа всяких обломков и осколков нашей прежней жизни казалась сущим пустяком. В общем, мы решили до поры до времени не обращать на это внимания — тем более мы совершенно точно знали, что миссис МакАлистер не имеет к этим кражам ни малейшего отношения.

Разумеется, никаких конкретных доказательств у нас не было, но странное выражение, таившееся в глубине глаз Лоррен, когда она смотрела на нас, занимаясь своими обычными делами, и то, как она с нами разговаривала, — называла нас «дорогушами», но произносила это слово отчетливо жестким, даже презрительным тоном, — и то, как ее пальцы впивались мне в плечо и поясницу, когда она помогала мне приподняться в кресле и пересесть на унитаз, — все это о чем-то свидетельствовало. Я, например, старалась терпеть и вообще не посещать туалет во время ее дежурства, но порой мне все же приходилось прибегать к ее помощи, и в такие моменты ее пальцы совершенно точно знали, куда нажать, чтобы причинить боль, — она искала и нащупывала нервный узел с упорством золотоискателя, мечтающего найти золотую жилу. Иногда, не сдержавшись, я вскрикивала от боли, а Лоррен, разумеется, извинялась, но могу поклясться: про себя она злорадно ухмылялась.

Мы попытались пожаловаться еще раз. И Крис снова пошел с нами, но на этот раз ничего не говорил, просто стоял рядом. Морин выслушала нас со своей обычной искусственной улыбкой и намекнула, что мы постепенно становимся «самую крохотулечку» забывчивыми. Наши доводы — например, исчезновение моей любимой чашки с цветочками, осколки которой обнаружились в мусорном ведре на кухне, — были сочтены недостаточными. Морин заявила, что, возможно, я сама же эту чашку и уронила, а потом совсем об этом забыла. Да и с какой стати, сказала она, Лоррен вообще будет заниматься подобными глупостями? И зачем такой прекрасной девушке, как Лоррен, какие-то старые письма Хоуп?

Тут мы, разумеется, ничего не смогли бы ей объяснить. Но ведь и другие вещи тоже исчезли — тут Хоуп стояла на своем.

— Ценные? — прищурилась Морин.

— Не то чтобы ценные… — Нам ведь не разрешается иметь при себе никаких ценных вещей, хотя у меня кое-что все же припрятано — мои жемчуга, брошка, парочка колец, браслет. Все это зашито в подушку на моем инвалидном кресле.

— Ах, нет… — Морин, казалось, была разочарована. — Но если у вас пропали деньги…

— Нет, — твердо сказала Хоуп. — Я, должно быть, ошиблась.

И, резко развернув мое кресло, она покатила меня прочь. Раньше я, может, и спросила бы у нее, почему она сказала «нет», но теперь я прекрасно знала, что Хоуп, несмотря на свою слепоту, все подмечает гораздо лучше меня. Значит, ей, скорее всего, удалось уловить в интонациях Морин нечто такое, что сильно ее встревожило.

Я, конечно, тоже замечала, что Морин следит за Крисом. Я знала также, что она здорово его недолюбливает, но мне и в голову не приходило, что она может подозревать в этих кражах именно его. Однако ему это было давно известно, потому-то он во время этого разговора и вел себя так тихо, а в последующие дни старался держаться от нас подальше — чувствовал, что мы своими заявлениями можем вновь привлечь к нему внимание Морин — а также к его криминальному прошлому. Лоррен, кстати, тоже это прекрасно понимала — не прошло и недели, как она окончательно обнаглела. У Хоуп пропали ее любимые духи, а у меня с кровати исчезла подушка с надписью «Лучшая в мире подушка от моей бабушки». Лоррен знала: жаловаться мы теперь не станем, потому что своими жалобами можем навлечь крупные неприятности на голову нашего друга.

Затем мы заметили, что Морин стала появляться в «Медоубэнк» все реже и реже. У нее масса всяких административных нагрузок — так объяснила нам ее отсутствие Лоррен. Еще она сказала, что теперь Морин будет часто отсутствовать, а значит, руководство персоналом и поддержание общего порядка лягут на ее, Лоррен, плечи. Жизнь в «Медоубэнк» вдруг стала меняться с поистине ужасающей быстротой: теперь здесь все происходило по правилам, установленным Лоррен.

Все наши маленькие привилегии неожиданно оказались урезаны. Те из нас, кто строго соблюдал правила, пользовались благосклонностью Лоррен, все остальные мгновенно попадали под прицел ее особого внимания. Так, например, цветы, которые принес мне Том, тут же из моей комнаты удалили «из соображений гигиены», а у Хоуп конфисковали кассетный проигрыватель «в связи с возможностью короткого замыкания», Криса понизили в должности — с должности медбрата (правда, неофициальной) его перевели в мойщики окон и, по сути дела, сделали мальчиком на побегушках, кроме того, ему было строго запрещено «сплетничать с резидентами» (то есть с нами).

Вскоре после этого был обнаружен очередной тайник под матрасом у миссис МакАлистер. Ничего особенно ценного там, разумеется, не оказалось — бисквиты, мыло, игрушки, чулки и столь любимые старой дамой вставные зубы, но Лоррен подняла жуткий шум. В результате миссис МакАлистер было велено отныне большую часть дня проводить у себя в комнате, а персонал получил приказ конфисковать ее собственные зубные протезы и выдавать их ей только во время трапез. Лоррен, правда, постаралась объяснить свои действия в высшей степени разумно: совершенно очевидно, сказала она, что миссис МакАлистер зубные протезы доверить нельзя, ибо она их тут же спрячет, и ей, Лоррен, совершенно не понятно, с какой стати перед каждой трапезой персонал «Медоубэнк» должен часами искать искусственные зубы резидентов. В конце концов, это же просто нелепо — у персонала и без того дел хватает, а этой милой старушке в промежутках между трапезами зубы совсем не нужны.

Не знаю уж, насколько это было разумно, но нам с Хоуп поступок Лоррен показался просто отвратительным. Хоуп, во всяком случае, страшно разозлилась, и я хорошо ее понимала, но к этому времени мы обе уже научились проявлять осторожность. Было ясно, что Лоррен вышла на тропу войны и теперь непременно постарается на чем-нибудь нас поймать, малейшей провокации было бы достаточно, чтобы она смогла обрушить на нас всю силу своего гнева. Так что приходилось терпеть, сперва мы воспринимали эту необходимость стоически, затем — со все растущим ощущением полной собственной беззащитности.