Миссис МакАлистер что-то ей ответила, но еле слышно, и мы прислушались.

— Но Питер всегда приезжает по четвергам, — говорила она (сегодня было воскресенье). — Он ведь сюда из Лондона едет, а это так далеко. И потом, он очень занят — он ведь финансовый директор, знаете ли. А сегодня он как раз собирался забрать меня домой…

Лоррен еще немного прибавила громкости, словно разговаривая с глухой.

— Так, теперь послушайте-ка меня… — начала она. — Довольно с нас этих глупостей. Ваш сын за вами не приедет, ясно? И никто за вами не приедет. А если вы немедленно не вернетесь в свою комнату, я сама вас туда отведу!

— Но я обещала Питеру…

— О господи! — И мы услышали, как Лоррен с силой стукнула рукой по конторке. — Ваш сын давно умер, вы разве не помните? Скончался семь лет назад. Как же он может за вами приехать?

Хоуп, залитая лучами утреннего солнца, даже дыхание затаила, а потом резко выдохнула. Крис перестал мыть окно и посмотрел на меня, скривив рот в горестной гримасе.

Из вестибюля не доносилось больше ни звука, и эта внезапная тишина была хуже любого крика.

О да, миссис МакАлистер способна кого угодно вывести из себя. Это ведь она стащила мой любимый шелковый шарфик с желтенькой каемочкой и целую коробку бисквитов с розовой глазурью — эту коробку Том подарил мне на Рождество. Шарф я, правда, получила обратно — но чисто случайно, да еще и с жирным пятном, которое так и не удалось отстирать, — а бисквиты пришлось оставить ей, потому что к этому времени она была совершенно уверена, что их привез Питер, и я была не в силах ее разубедить.

— Он такой хороший мальчик, — все повторяла она, с нежностью глядя на бисквиты, подаренные мне к Рождеству. — И знаете, он такие чудные пирожные печет! У него ведь огромный ресторан, ему сюда из самого Лондона ездить приходится!

В общем, коробка с бисквитами осталась у нее. К тому же Том вечно дарит мне бисквиты — похоже, он считает, что мы, пожилые дамы, только ими и питаемся, — так что я не сомневалась: рано или поздно он привезет мне очередную такую коробку. И потом, вряд ли это такая уж большая плата за то, чтобы миссис МакАлистер на какое-то время почувствовала себя совершенно счастливой.

А в то утро, когда она подошла к нам после разговора с Лоррен, лицо у нее было совершенно серое и какое-то спавшее, словно обвалившаяся пещера или завалявшееся в кладовой яблоко, которое уже начало гнить.

— Она говорит, что Питер умер, — дрожащим голосом сказала миссис МакАлистер. — Мой сын умер, а мне никто даже не сказал…

Хоуп в таких случаях действует куда более умело, чем я. Возможно, сказывается ее кембриджский опыт, возможно — просто твердость характера. Она тут же обняла миссис МакАлистер и позволила ей выплакаться у нее на плече, время от времени она ласково похлопывала бедную старушку по сгорбленной спине и приговаривала:

— Ну-ну, дорогая, все пройдет, все будет хорошо.

— Ах, Мод, — всхлипывала миссис МакАлистер, — я так рада, что ты здесь, со мной! Когда же мы, наконец, сможем поехать домой?

— Пока это невозможно, дорогая, — ласково отвечала ей Хоуп, — успокойся. Давай, милая, мы с Фейт приготовим тебе чашечку чая, ладно?

Говорят, что особенно остро несправедливость чувствуется в детстве. Конечно, различные эпизоды детства — и сопутствующие им эмоции — живут в памяти гораздо дольше, чем события недавние, особенно если ты уже стар. Я, например, отлично помню, как одна девочка из моей школы — нам тогда было по семь лет, и девочку эту звали Жаклин Бонд — пряталась, поджидая, когда я пойду домой на ланч, а потом выскакивала из засады и больно била меня между лопатками. Я тогда никак не могла понять, за что она меня бьет, к тому же мне было ужасно обидно, что младшая сестра этой Жаклин, Каролина, смотрит на меня и смеется. До сих пор помню, какие чувства меня в тот момент охватывали: гнев и ощущение полной беспомощности. У меня прямо слов не хватало, чтобы выразить ненависть, которую я питала к этим девчонкам. И, по-моему, в том чувстве не было ровным счетом ничего детского. Даже теперь, семьдесят лет спустя, я хорошо помню и Жаклин, и Каролину, их тусклые, серые, как крысиная шерсть, волосы и костистые некрасивые физиономии со следами кровосмешения (их родители были в довольно близком родстве); и я до сих пор их ненавижу, хотя обе они теперь тоже старухи — если вообще еще живы. Надеюсь, впрочем, что Господь уже прибрал их. Вот ведь что делает с человеком несправедливость! И хотя все это дела давно минувших дней, но в душе моей по-прежнему звучит голос семилетней девочки, которая громко протестует: «Это несправедливо! Несправедливо!» — а ведь с тех пор в моей жизни было столько рождений и смертей, был и закончился брак, были и другие разочарования, и все это кануло в прошлое, утратив свою остроту, почти забыто, а вот той несправедливости я не забыла.

Гнев, охвативший меня из-за того, что Лоррен — как бы между прочим! — жестоко обошлась с бедной полубезумной миссис МакАлистер, не обладал, конечно, той же, давнишней, силой, но, пожалуй, почти приблизился к этой опасной черте, и мне это было крайне неприятно. И бесила меня именно несправедливость подобного отношения, а не что-либо другое — именно то, что и Лоррен, и любой другой член персонала может тешиться уверенностью, что имеет полное право травить и запугивать нас, стариков, совершенно не боясь жалоб с нашей стороны.

Мы, впрочем, предприняли попытку пожаловаться на Лоррен — в тот же день, когда на вечернее дежурство пришла Морин, — к тому времени миссис МакАлистер, совершенно измученная, уже спала у себя в комнате, а Лоррен, естественно, вела себя исключительно хорошо. Крис, специально задержавшийся, чтобы подтвердить наш рассказ, имел вид крайне смущенный и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Лоррен преспокойно пила кофе на кухне для персонала, делая вид, что происходящее ее совершенно не касается. На ее обведенных контурным карандашом губах играла улыбка, и кромка кофейной чашечки была вся испятнана красно-коричневой помадой. Морин из-за конторки в вестибюле строго глянула на Лоррен и перевела взгляд на нас с Хоуп. На Криса она даже не посмотрела и ни слова не сказала по поводу его присутствия.

Мы сообщили, что произошло с миссис МакАлистер. Хоуп, как всегда, держалась спокойно и сухо излагала факты в лучшей своей, прохладно-деловой кембриджской манере, зато я сдержаться не сумела и высказала все свое возмущение.

— Это же просто подлость! — сказала я, глядя, как Лоррен на кухне продолжает преспокойно пить кофе. — Подлость и совершенно излишняя жестокость! Неужели Лоррен так важно, сидит миссис МакАлистер в вестибюле или у себя в комнате? Неужели ей трудно сделать старому человеку крошечное послабление?

— Мне кажется, вы просто недооцениваете все то, чем здесь вынуждена заниматься Лоррен, — упрекнула меня Морин.

— А чем таким особенным она вынуждена заниматься? — возмутилась я. — Да ведь она занимается делом, только когда вы поблизости и можете это увидеть. В остальное время она просто сидит в комнате отдыха, курит и смотрит телевизор.

Но эту тему Морин затрагивать не пожелала.

— Ну-ну, девочки, — она всегда обращалась с нами, как с малыми детьми — с этаким отвратительным, сладеньким превосходством. — Надеюсь, вы мне тут не собираетесь сказки рассказывать? Вы же прекрасно знаете: если не можешь сказать что-нибудь хорошее, лучше вообще ничего не…

— Мы не в детском саду, — перебила ее Хоуп. — И никаких сказок мы не рассказываем. Это отнюдь не пустая болтовня, а жалоба. И если угодно, мы можем изложить ее письменно.

— Ясно. — Выражение лица у Морин было такое, что мне стало абсолютно ясно, каковы на самом деле наши возможности и можем ли мы действительно пожаловаться кому бы то ни было из попечителей «Мэдоубэнк Хоум». — А что мистеру — э-э-э… — здесь понадобилось? — И она уставилась на Криса. — Что он имеет мне сообщить?

Крис объяснил, что тоже случайно слышал весь разговор и считает поведение Лоррен не совсем разумным.

Морин слушала молча, не сводя с него сильно накрашенных, окруженных синими тенями глаз. Когда Крис умолк, она кивнула в знак того, что все поняла, и сказала:

— Хорошо. Предоставьте это мне. Не думаю, что впредь у вас будут возникать еще какие-то поводы для беспокойства.

***

Разумеется, она сказала неправду. Лоррен продолжала вести себя точно так же, оставаясь безнаказанной, — пожалуй, теперь она стала вести себя даже хуже, чем раньше. И мы лишь через некоторое время поняли, какую злобу она на нас затаила. К этому времени она ухитрилась полностью завоевать расположение Морин, выполняя ее многочисленные мелкие поручения и ловко интригуя против тех, кто пытался открыть Морин глаза на реальное положение дел.

У нас стали пропадать вещи. Сперва исчезали мелочи: моя любимая чайная чашка с розовыми цветочками по краю, новые чулки, коробочка турецких сладостей, подаренная Томом, которую я берегла для особого случая.

Вам, разумеется, это может показаться несущественным, но ведь нам здесь, в «Медоубэнк», практически запрещено иметь какие-то личные вещи. То, что мы сумели захватить с собой из дома, было строго ограничено размерами маленького гардероба и тремя ящиками письменного стола, которые есть в каждой комнате. Понимаю, это всего лишь вещи, но здесь так мало предметов, на которых не стоит клеймо «Медоубэнк», что именно личные вещи и есть главное, что напоминает нам, кто мы на самом деле такие.