Если бы мы могли сегодня прочитать речь «В случае катастрофического изменения климата», или разыскать показания грядущих поколений, или встретиться с аналогом Карского, чтобы выслушать новости о беспрецедентной и ужасающей экологической трагедии, или выловить из океана бутылку с посланием от наших прапраправнуков, или обнаружить у себя в карманах обрывки собственных предсмертных записок, стали бы эти доказательства нашим проводником от неведомого к привычному и помогли бы нам его понять? Поверили ли бы мы в то, что поняли?
* * *
Когда я был в вашем возрасте, я частенько шарил по шкафам ваших бабушки с дедушкой, надеясь найти что-нибудь из такого, чего находить не хотел: презервативы, марихуану, может, даже порножурналы. Но то ли ваши дедушка с бабушкой обладали более строгими моральными принципами, то ли умели лучше прятать. Единственным неожиданным предметом, который я нашел, был конверт в комоде дедушки, засунутый в конец ящика с черными носками и мячиками для сквоша. На нем было написано: «Моей семье».
Я не посмел вскрыть конверт, потому что это бы выдало мои проделки, но мне и не хотелось его открывать. Он все еще там. Я иногда проверяю, на месте ли он. (Кстати, вот только что снова проверил, всего пару минут назад.) По надписи «Моей семье» я знаю, что ваш дедушка иногда редактирует содержание – меняется ее размер и цвет чернил. Несмотря на то что я не могу исключить возможность, что конверт содержит презервативы, марихуану и порнофотографии или сообщение, гласящее: «Прекрати копаться в моих вещах!» – я всегда чувствовал уверенность в том, что он содержит: несколько сжатых фраз о том, как сильно он любил свою семью, и скрупулезно организованную информацию об оформлении наследства, страховых полисах, банковских счетах, депозитных ячейках, участках на кладбище, донорстве органов и так далее. Таков уж ваш дедушка. В моей жизни было время, когда он дико меня бесил. Ну почему он не мог быть эмоциональнее, не мог лучше выражать свои чувства? Где была та ярость, которая подразумевается конечностью жизни?
Но потом я повзрослел, и у меня появились вы, и теперь я по-другому его понимаю. Ваш дедушка обращался за советом к бухгалтеру, только если боялся, что заплатил не все налоги. Боˊльшую часть жизни он ел красное мясо дважды в день, но после того, как его родители умерли от сердечного приступа, тут же стал вегетарианцем. Вероятно, ваш дедушка написал не меньше сотни неопубликованных писем редактору.
К кому обращены те неопубликованные письма редактору?
Как бы вы назвали записку вроде той, что спрятана в комоде вашего дедушки?
* * *
Через сорок три года после того, как Нил Армстронг совершил посадку на Луну и сказал: «Один маленький шаг для человека…», художник по имени Тревор Паглен запустил в космос сто фотографических изображений. Они были записаны на «ультраархивный диск» и помещены в позолоченную капсулу. Цель художника заключалась в том, чтобы создать изображения, которые будут существовать «так же долго, как солнце, если не дольше». В 2012 году этот диск был запущен на так называемую «устойчивую орбиту» – на высоте 22 236 миль влияние гравитации и центростремительных сил уравновешивается, и, если не вмешаются люди будущего и пришельцы, диск будет вращаться вокруг Земли, пока не останется Земли, вокруг которой можно вращаться.
Паглен выбрал фотографии в диапазоне от фотожурналистики до практической абстракции, от дидактических до импрессионистских: строительство атомной бомбы, сироты, впервые увидевшие море, небо сквозь цветущие ветви, улыбающиеся дети в японском лагере для интернированных времен Второй мировой войны, запуск ракеты, каменная табличка с древними математическими вычислениями.
Мне неизвестно, что Паглен намеревался сказать, отбирая фотографии. Среди них есть фото мозга Троцкого, кадр из «Завоевания планеты обезьян», внутреннее устройство животноводческого комплекса, Ай Вэйвэй, показывающий средний палец Эйфелевой башне, следы динозавров, дальний космос глазом телескопа «Хаббл», строительство плотины Гувера, одуванчик, ночной Токио с высоты птичьего полета. По словам научного ассистента Паглена, Кэти Детуайлер, они категорически не хотят, чтобы их проект «являлся или казался попыткой представить человечество в качестве некой устойчивой и монолитной сущности». Фотографии не производят впечатления попытки установить коммуникацию с еще одной разумной формой жизни. В отличие от «золотой пластинки» Карла Сагана, которая содержала голосовые приветствия на пятидесяти пяти древних и современных языках и музыку разных народов, а также изображения математических и физических уравнений, Солнечной системы и входящих в нее планет, ДНК и строения человеческого тела, они не кажутся попыткой объяснить Землю и ее обитателей. Искусствовед и куратор Жоан Рибас[336] назвал их «космическим посланием в бутылке».
В 1493 году на пути из Нового Света обратно в Испанию корабль Христофора Колумба попал в ужасный североатлантический шторм, и Колумб испугался, что утонет вместе со всей командой. Поэтому он написал королю Фердинанду и королеве Изабелле письмо, в котором описал свои открытия, завернул его в вощеную ткань, запечатал в бочонок и бросил в море. Возможно, этот бочонок до сих пор странствует по океану, подобно пропущенному слову Нила Армстронга, улетевшему в пространство, сосуществуя со всеми другими вещами, которые могли бы случиться, но не случились, и всеми вещами, которые случатся, но еще не случились: выдох моего деда, задувающего свечи на торте в честь своего сорок пятого дня рождения, спертые вздохи пассажиров, смотрящих на то, что было их домом, первый вздох последнего человека.
Эти сто фотографий на земной орбите напоминают мне о тридцати пяти тысячах документов, которые варшавские евреи закопали во времена холокоста, и о семенах, запасенных в хранилищах на случай сельскохозяйственной катастрофы. Но больше всего они напоминают мне заметки в кармане вашего прадедушки – обрывки, которые ничего не заявляют, ничего не объясняют, не задают никаких вопросов. Только спорят.
* * *
Есть много причин, почему мне никогда не стать астронавтом: недостаток физического здоровья, недостаток психического здоровья, невежество в научных вопросах. В первой строчке списка – боязнь летать. Я полностью ее контролирую, но испытываю каждый раз, когда сажусь в самолет. Сейчас она проявляет себя только в качестве скрытой паники во время турбулентности и взлетного ритуала – пока самолет несется по взлетной полосе, я твержу про себя снова и снова: «Продли жизнь… Продли жизнь… Продли жизнь…»
К кому обращено это мое «продли жизнь»? Полагаю, где-то в глубине души я верю, что если бы Бог существовал, и если бы Бог мог меня слышать, и Его можно было бы убедить позаботиться обо мне, этого простого выражения понимания ценности жизни и просьбы ее продлить хватило бы на безопасный полет. Но я не верю в Бога. Или, по крайней мере, не в того Бога, который слушает молитвы, и уж тем более внимает им.
Я не верю, что моя молитва как-то влияет на пилота. Не верю, что она влияет на самолет. Не верю, что она влияет на погоду.
Несясь по взлетной полосе и повторяя: «Продли жизнь… Продли жизнь… Продли жизнь…» – я думаю о своей жизни. Думаю о ней так, как не думаю больше никогда. Эти мысли превращаются в образы. Они не вытравлены в кремнии и не отправлены на устойчивую орбиту, где будут существовать сотни миллионов лет. Они цветут и вянут у меня в мозгу.
Моя молитва влияет
Как назвать такую молитву? Противоположностью предсмертной записки?
В рассказе Фланнери О’Коннор[337] «Хорошего человека найти нелегко» описание одного из персонажей дается одной строкой: «Она была бы хорошей женщиной, если бы нашелся кто-то, кто стрелял бы в нее каждую минуту ее жизни». Если бы я мог провести всю свою жизнь, несясь по взлетной полосе, я бы ценил то, что имею, намного больше, чем сейчас. Но если бы я всю жизнь несся по взлетной полосе, у меня бы никогда не было того, что я ценю, потому что я бы никогда не попал домой.
* * *
Я снова в комнате бабби, хотя ее самой тут больше нет. Час назад приезжали двое сотрудников похоронного бюро, чтобы забрать ее тело. Было так спокойно находиться рядом с ним и так кошмарно видеть, как его упаковывают, несут вниз по лестнице и выносят в переднюю дверь. Воры, укравшие «Мону Лизу», вынесли картину из музея через переднюю дверь, отчего скандальность происшедшего только усилилась. Как можно было такое допустить?
В иудаизме существует траурная традиция под названием
Джулиан с Джереми ждут внизу. И ваши бабушка с дедушкой. Фрэнк тоже внизу. Еще минута, и я спущусь к ним, но мне хочется побыть здесь еще. В последние месяцы жизни бабби не выходила из этой комнаты. Я настолько привык к мысли о том, что это ее последняя комната, что совсем забыл, что когда-то здесь была моя детская спальня. Именно здесь я читал «Над пропастью во ржи», учил гафтару[338], впервые слушал OK Computer[339], изучал свои первые угри, первый раз побрился, читал «Лолиту», готовился к поступлению в университет, тысячу раз репетировал, как приглашу кого-нибудь на школьный бал. С тех пор я забыл всю гафтару до последнего слова, вместе с сюжетом «Над пропастью во ржи», и уже четверть века не разговаривал со своей партнершей по тому школьному балу. Но когда я испытывал все те переживания, они не могли бы иметь для меня большего значения, и я все еще вдыхаю молекулы, которые тогда выдыхал. Мы связаны с самими собой и другими сквозь пространство и время, и поэтому у нас есть обязательства перед самими собой и другими, вне зависимости от расстояний.