Я лежала и слушала эти звуки.

Я проснулась из-за них, но открыть глаза не хватило смелости, поэтому с закрытыми глазами прислушивалась к тому, что происходит в темноте.

Звук шагов раздается тихо, еще тише.

Легкое звучание пары ног, повторяющих одно и то же движение, словно ребенок разучивает шаг медленного танца.

Почувствовала боль, как будто кто-то давит на солнечное сплетение.

Я не могла знать, то ли от ужаса, то ли от радости возникла эта боль.

Наконец я поднялась с постели.

И пошла туда, где раздавалось это звучание, и остановилась перед дверью.

В темноте на дверном кольце белело мокрое полотенце, оставленное мной для увлажнения воздуха в комнате.

Звучание раздавалось оттуда.

Капли воды, одна за другой падая на линолеум, образовали лужу.

19:40

На твоем столе лежит портативный диктофон и три маленькие пустые аудиокассеты с белыми бирками на каждой. Не отрывая от них глаз, ты сидишь с мокрым от пота лицом и дышишь глубоко, ровно, словно пытаешься заснуть с открытыми глазами.

Первый раз Юн позвонил тебе десять лет назад, весной, когда ты только начала работать в новой для тебя организации, которая занималась правами рабочих. Найдя тебя по корпоративному телефону, он сказал, что получил твой номер от Сонхи. Ты слушала, как он объясняет причину своего звонка, называет тему своей научной работы, упоминает выражение «гражданское ополчение», взятое им в качестве основного объекта исследования в так называемой «психологической анатомии». Ты слушала и молчала.

– Я подумаю и позвоню вам.

Спустя час ты позвонила ему и отказалась от интервью, на что Юн ответил, что понимает тебя.

Диссертацию, полученную от него ровно через год, ты не стала читать.

Спустя десять лет Юн позвонил снова и сказал, что очень хочет встретиться с тобой, и на твое предложение просто поговорить по телефону, осторожно спросил:

– Вы прочитали диссертацию, которую я отправил вам?

– Нет, – спокойно ответила ты.

Немного обескураженный, он, тем не менее, сумел сохранить ровную интонацию и продолжил разговор. Говорил он о том, что проследил за жизнью тех десяти участников гражданского ополчения, у которых он брал интервью, когда работал над диссертацией, и узнал, что двое из них покончили жизнь самоубийством, и сейчас их осталось восемь. Из них семь человек согласились дать интервью второй раз, и он собирается переиздать свою диссертацию десятилетней давности, дополнив заключительную часть новой главой с записями этих бесед.

– Вы слушаете меня? – спросил он, закончив говорить.

– Да, слушаю.

Как всегда, разговаривая по телефону, ты по привычке держала перед собой блокнот, и сейчас выводила на листе знаки, похожие на цифры 10, 2, 8, 7, прозвучавшие в беседе.

– В тот период в заключении побывало несколько женщин, но найти очевидцев трудно. Есть свидетельства, но очень краткие. Все показания, связанные со страданиями, вырезаны… Я вас очень прошу. Пожалуйста, согласитесь стать восьмым свидетелем в этой книге.

В этот раз ты не сказала, что тебе нужно подумать.

– Извините. Я не могу дать вам интервью, – ответила ты без всяких эмоций.

Но через несколько дней в офис пришла посылка от Юна с портативным диктофоном и кассетами. Ты до конца прочитала вложенное письмо, написанное небрежным, далеким от правил каллиграфии почерком. «Если вам неудобно встретиться со мной, не могли бы вы записать свои свидетельские показания на кассету и отправить мне?» Внизу к письму была прикреплена скрепкой визитная карточка.

Ты запечатала конверт, как будто не читала письма, и положила в свой шкаф. Затем достала оттуда диссертацию Юна, очень давно лежащую на одном месте, и до обеденного перерыва внимательно читала. Перечитала два раза записи интервью, помещенные в приложении. Офис, который оставили все коллеги, ушедшие обедать, наполнился тишиной. Словно желая от самой себя скрыть тот факт, что диссертация прочитана, ты до возвращения сотрудников положила ее на прежнее место и закрыла шкаф на ключ.

20:00

Странно, да?

Это были всего лишь звуки капающей воды, а тебе они запомнились как звуки шагов человека, на самом деле пришедшего к тебе.

Эти шаги, о которых в ту зимнюю ночь ты думала с болью в солнечном сплетении, звучали наяву, а лужа на полу под мокрым полотенцем, кажется, приснилась тебе.

20:10

Ты вставляешь кассету в диктофон. «Ваше имя останется анонимным. Имена людей или названия мест, которые могут навести на мысль о ком-то или о чем-то, тоже будут обозначены инициалами. Удобство записи на диктофон не только в том, что можно не видеть лица собеседника, но и в том, что в любое время можно стереть уже сказанное, если оно не понравилось, и наговорить заново». Так Юн написал в письме.

Но ты не нажимаешь на кнопку «Запись». Ты осторожно проводишь пальцами по гладким пластмассовым углам диктофона, как будто хочешь проверить, нет ли на них царапин.

20:30

По иронии судьбы твоя основная работа в этом офисе тоже связана с записью.

Ты расшифровываешь записи неформальных заседаний и форумов, отбираешь фотографии с этих мероприятий, классифицируешь и складываешь их в специальную комнату для хранения. Если мероприятие важное, то после записи на видеокамеру, ты создаешь три-четыре варианта фильма – количество зависит от того, насколько информация может быть полезна для будущих проектов. Эта работа кропотливая, но она не столь заметна, чтобы все могли оценить твой труд.

Кроме того, ты должна сама составлять план мероприятий и много времени тратить на его осуществление. Конечно, по сравнению с коллегами ты загружена сверх нормы, но для тебя, привыкшей к работе допоздна и по выходным, это не является большой проблемой. Вместо ежемесячного заработка ты получаешь деньги за сделанную работу, и прожить на эту сумму иногда бывает трудно, но на прежнем месте условия были намного хуже.

Десять лет ты работала в системе, имевшей дело с опасными материалами, медленно убивающими человека. Радиоактивные элементы с длинным периодом полураспада. Пищевые добавки – уже запрещенные, но еще применяющиеся, или те, что в будущем должны быть запрещены. Вызывающие рак и лейкемию токсичные вещества в промышленности, пестициды и химические удобрения в сельском хозяйстве. Проекты гражданского строительства, разрушающие экосистему.

Очевидно, мир, представленный в аудиокассетах Юна, совсем другой.

Твое воображение рисует лицо Юна, которого ты никогда не видела. А вот его офис, широкий стол, на нем кассеты, сложенные в ряд. На бирке каждой из них небрежным почерком написаны дата и имя. Ты представляешь узкую блестящую коричневую ленту, по всей длине которой запечатлены человеческие голоса, повествующие о быстрой смерти: мире оружий, штыков и дубинок, пота, крови и мяса, мокрых полотенец, шил и железных труб.

Ты кладешь диктофон на стол. Наклоняешься, чтобы открыть дверцу шкафа. Достаешь диссертацию Юна и находишь страницу, с которой начинаются признания свидетелей.

Они приказали нам опустить головы, поэтому никто не мог знать, куда нас везут. Перед каким-то зданием на тихом холме нас стащили с грузовика. Стали бить, как в армии, когда бывает, старшие избивают младших, издеваясь над ними. Они пинали нас, крыли матом, приклады их карабинов летали по нашим головам и телам. Один полный мужчина лет пятидесяти, в белой рубашке и широких костюмных брюках, не выдержав побоев, закричал: – Лучше убейте! Они тут же окружили его. И принялись молотить дубинками, как будто на самом деле собрались убить. Оцепенев, мы смотрели на этого мужчину, смотрели, как он в один момент свалился без сил и перестал шевелиться. Они набрали в ведро воды, вылили на окровавленное лицо и сфотографировали. Глаза мужчины были наполовину открыты. С чистого подбородка и щек стекала вода розового цвета. Вот так они расправлялись с нами все три дня, что держали нас в этом здании, похожем на обычный актовый зал. Днем они подавляли протесты на улицах, а вечером приходили к нам, всегда пьяные, и тем, кто попадался им на глаза во время избиений, было несдобровать. Когда жертва от ударов теряла сознание, они пинками отбрасывали ее в угол, как мяч, хватали за волосы и разбивали затылок об стену. Когда человек испускал дух, они выливали воду на лицо, фотографировали и уносили куда-то на носилках. Я молился каждый день. Никогда не ходивший ни в буддийский храм, ни в христианскую церковь, я молился, умолял всевышние силы только об одном: вызволить меня из этого ада. К великому удивлению, моя молитва была услышана. Неожиданно из двухсот с лишним заточенных там людей около половины, включая меня, оказались на свободе. Спустя время я узнал, что с образованием гражданского ополчения военные, применив тактику отступления, решили избавиться от большого количества людей, мешающих передвигаться, отобрали наугад часть из них и отпустили. Нас снова посадили в грузовик, и, пока мы спускались с холма, никто не мог поднять голову. То ли тогда я был еще молодым, не знаю, но мне очень хотелось узнать, просто безумно хотелось узнать, где мы находимся, и я незаметно приподнял голову. Мы ехали, стоя на коленях, мое место было как раз последним в ряду, что и позволило краем глаза видеть то, что проносилось мимо. О, мне и во сне не могло бы присниться, что это место – университет. На холме за стадионом, куда мы с друзьями по выходным ходили играть в футбол, не так давно построили здание с лекционный залом, и именно там я томился три дня. На оккупированной военными территории университета не было видно ни души. Грузовик мчался по широкой и тихой, как кладбище, дороге, как вдруг в поле моего зрения попали две студентки. Они лежали на газоне и как будто спали. Девушки были в джинсах, а на груди виднелся желтый плакат, словно наброшенный на них. «Долой военное положение!» – было крупно выведено на нем ярким маркером. Я не знаю, почему лица этих девушек, промелькнувших за несколько секунд, так четко запечатлелись в моей памяти. Эти лица видятся мне каждый раз в те мгновенья, когда я засыпаю и когда только просыпаюсь. Они отчетливо возникают перед глазами, словно я вижу их прямо сейчас: девушки ровно лежат на газоне, бледная кожа, сжатые губы, плакат на груди. Они возникают вместе с лицом мужчины, у которого наполовину открыты глаза, а с подбородка и щек стекает вода розового цвета… Вырезать эти картины уже невозможно, они навсегда запечатлелись под моими веками.