Они приказали нам опустить головы, поэтому никто не мог знать, куда нас везут.

Перед каким-то зданием на тихом холме нас стащили с грузовика. Стали бить, как в армии, когда бывает, старшие избивают младших, издеваясь над ними. Они пинали нас, крыли матом, приклады их карабинов летали по нашим головам и телам. Один полный мужчина лет пятидесяти, в белой рубашке и широких костюмных брюках, не выдержав побоев, закричал:

– Лучше убейте!

Они тут же окружили его. И принялись молотить дубинками, как будто на самом деле собрались убить. Оцепенев, мы смотрели на этого мужчину, смотрели, как он в один момент свалился без сил и перестал шевелиться. Они набрали в ведро воды, вылили на окровавленное лицо и сфотографировали. Глаза мужчины были наполовину открыты. С чистого подбородка и щек стекала вода розового цвета.

Вот так они расправлялись с нами все три дня, что держали нас в этом здании, похожем на обычный актовый зал. Днем они подавляли протесты на улицах, а вечером приходили к нам, всегда пьяные, и тем, кто попадался им на глаза во время избиений, было несдобровать. Когда жертва от ударов теряла сознание, они пинками отбрасывали ее в угол, как мяч, хватали за волосы и разбивали затылок об стену. Когда человек испускал дух, они выливали воду на лицо, фотографировали и уносили куда-то на носилках.

Я молился каждый день. Никогда не ходивший ни в буддийский храм, ни в христианскую церковь, я молился, умолял всевышние силы только об одном: вызволить меня из этого ада. К великому удивлению, моя молитва была услышана. Неожиданно из двухсот с лишним заточенных там людей около половины, включая меня, оказались на свободе. Спустя время я узнал, что с образованием гражданского ополчения военные, применив тактику отступления, решили избавиться от большого количества людей, мешающих передвигаться, отобрали наугад часть из них и отпустили.

Нас снова посадили в грузовик, и, пока мы спускались с холма, никто не мог поднять голову. То ли тогда я был еще молодым, не знаю, но мне очень хотелось узнать, просто безумно хотелось узнать, где мы находимся, и я незаметно приподнял голову. Мы ехали, стоя на коленях, мое место было как раз последним в ряду, что и позволило краем глаза видеть то, что проносилось мимо.

О, мне и во сне не могло бы присниться, что это место – университет.

На холме за стадионом, куда мы с друзьями по выходным ходили играть в футбол, не так давно построили здание с лекционный залом, и именно там я томился три дня. На оккупированной военными территории университета не было видно ни души. Грузовик мчался по широкой и тихой, как кладбище, дороге, как вдруг в поле моего зрения попали две студентки. Они лежали на газоне и как будто спали. Девушки были в джинсах, а на груди виднелся желтый плакат, словно наброшенный на них. «Долой военное положение!» – было крупно выведено на нем ярким маркером.

Я не знаю, почему лица этих девушек, промелькнувших за несколько секунд, так четко запечатлелись в моей памяти.

Эти лица видятся мне каждый раз в те мгновенья, когда я засыпаю и когда только просыпаюсь. Они отчетливо возникают перед глазами, словно я вижу их прямо сейчас: девушки ровно лежат на газоне, бледная кожа, сжатые губы, плакат на груди. Они возникают вместе с лицом мужчины, у которого наполовину открыты глаза, а с подбородка и щек стекает вода розового цвета… Вырезать эти картины уже невозможно, они навсегда запечатлелись под моими веками.

21:00

Сцены, которые видишь во сне ты, отличаются от тех, что видит этот свидетель.

Если говорить о трупах, наводящих ужас, то в свое время ты сталкивалась с ними намного чаще, чем кто-либо другой, однако сны, от которых стынет кровь, за прошлые десять с лишним лет ты видела всего раза три-четыре. Но зато эти ужасные видения очень холодные или очень тихие. Без следа высыхает кровь, кости превращаются в прах, а затем возникает какое-то незнакомое место. Это пространство на удивление похоже на картину, которую ты увидела совсем недавно, когда прислонилась лбом к оконному стеклу.

За пределами колпака уличного фонаря кромешная тьма, а под ним струится свет, мягкий и белый, как ртуть. Под этим фонарем ты стоишь одна. Ты чувствуешь себя в безопасности только в кругу света. Сделай хоть шаг в сторону, и кто знает, что там поджидает тебя в темноте. Но тебе все равно, ведь ты застыла на месте. Ведь ты не покинешь это освещенное место. Ты ждешь в холодном напряжении. Ждешь, когда взойдет солнце и за пределами светлого круга растворится темнота. Нельзя даже нечаянно покачнуться. Нельзя ни переступить с ноги на ногу, ни шагнуть назад.

После этого сна ты открываешь глаза, еще пребывая в напряжении, а за окном темно. Ты поднимаешься с кровати и включаешь ночник у изголовья. В этом году тебе исполнилось сорок два, но за всю взрослую жизнь у тебя был только один короткий период, продлившийся менее года, когда ты жила с мужчиной. Ты ни с кем не можешь жить, ты всегда одна, поэтому решительно, не боясь никого разбудить, идешь в сторону двери и включаешь флуоресцентную лампу. И в туалете, и на кухне, и даже в прихожей – везде зажигаешь свет, а затем дрожащей рукой набираешь в стеклянный стакан холодную воду и пьешь.

21:20

Ты встаешь со стула, услышав, что кто-то проворачивает ручку входной двери. Наклоняешься, кладешь диссертацию в шкаф и громко спрашиваешь:

– Кто там?

Ты заперла дверь.

– Это Пак Ёнхо.

Ты идешь к прихожей. Дверь открывается, и вы оба дружно, как в хоре, восклицаете:

– Что за работа в такое время?

И вместе смеетесь.

Со смехом, еще не погасшим на губах, и в то же время с подозрительным огоньком в глазах руководитель группы Пак оглядывает офис. Толстенький мужчина маленького роста, озабоченный густотой своих волос и маскирующий наметившуюся лысину длинной прядью.

– А все из-за того, что в понедельник мы едем на атомную станцию. Не хватает кое-чего из документов, вот и явился за ними.

Пак идет к своему столу, кладет сумку и включает компьютер. Он продолжает оправдываться, как будто нежданно ввалился в чужой дом:

– Завтра мне по личным делам надо быть в провинции. Однако сдается мне, что придется заранее подготовить документы и заехать на станцию еще до понедельника.

Его голос становится слишком жизнерадостным.

– Но я так удивился… Думал, здесь точно никого не будет, и вдруг вижу – свет в окнах.

Неожиданно Пак замолкает.

– Однако почему в офисе так жарко?

Широкими шагами он идет к окнам и распахивает их настежь. Включает и два вентилятора, висящих на стенах. В окна врывается горячий воздух, а он идет назад, мотая головой.

– Что это? Ну просто сауна какая-то.

21:50

В этой организации из ответственных работников ты самая старшая. Большинству из подчиненных трудно общаться с тобой, всегда делающей свою работу молча. К ним, называющим тебя «сонсэнним» и учтиво сохраняющим дистанцию, ты тоже обращаешься, используя вежливую форму. Когда кому-то нужны документы или материалы, они задают безличный вопрос:

– Я ищу материалы такой-то конференции такого-то года. Я посмотрела в комнате, где хранятся все записи, и нашла только проспект мероприятия. Нет ли сборника, где напечатаны тексты докладов?

Ты напрягаешь память и отвечаешь:

– Эта конференция готовилась в спешке, поэтому прошла без публикации сборника докладов. Доклады записывались во время выступлений и затем были расшифрованы, но поскольку дальше нигде не использовались, сохранились только в файле.

Однажды руководитель группы в шутку сказал тебе:

– Лим сонсэнним, вы у нас ходячая машина для поиска.

Сейчас Пак стоит в центре офиса у принтера и ждет, когда выйдут все отпечатанные листы. Быстрым взглядом он оглядывает твой стол. Пепельница с мокрой салфеткой на дне, несколько окурков, полная кружка кофе. Портативный диктофон и кассеты.

Его ищущие глазки встречаются с твоими, и он тут же, словно вежливо оправдываясь, говорит:

– Видно, вам на самом деле очень нравится эта работа. Я вот что хочу сказать…

Пак вдруг выражает свою мысль по-другому:

– Если я проработаю здесь до седых волос, то, наверное, буду выглядеть так, как вы сейчас… Вдруг вот так подумалось.

Ты понимаешь, что он говорит о маленьком заработке, чрезмерной и неправомерной работе за несопоставимо маленькое вознаграждение, о заметно выступающих венах на твоих худых руках. Пока лазерный принтер, тихо урча, быстро выплевывает напечатанный материал, он ненадолго замолкает.

– Все бы хотели хоть что-то узнать о вас, Лим сонсэнним, – продолжает он с веселой ноткой в голосе, – но никто не решается заговорить с вами… В совместных ужинах вы не участвуете, с самого начала никого к себе не подпускаете.

Скрепив листы степлером, Пак идет к своему столу. Стоя двигает мышкой, отправляет в печать следующий материал и возвращается к принтеру.

– Я слышал, что вы близки с госпожой Ким Сонхи, активной участницей рабочего движения. Слышал, что до прихода в наш офис вы занимались делами, связанными с кризисом в промышленности.

Ты отвечаешь осторожно:

– Не то чтобы близки… Она долгое время мне помогала.

– Что касается меня, то я другого поколения, поэтому о госпоже Ким Сонхи довелось слышать только истории, похожие на легенды. Например, как в конце семидесятых годов, когда президент Пак Чонхи принимал неотложные меры для удержания своей власти, на острове Ёидо, где в день Пасхи в церкви собралось несколько сот тысяч верующих, Ким Сонхи пробралась на подиум прямо во время прямой радиотрансляции богослужения CBS. С помощью нескольких молодых работниц она отобрала микрофон у ведущего и несколько раз прокричала в эфир «Мы – люди, защитим права рабочих!», после чего ее стащили с подиума.