Ты лежал во внутреннем дворе Управления провинции. От выстрела ты упал, раскинув руки и ноги в разные стороны. Лицо и грудь были направлены в небо, а колени упирались в землю. Эта изогнутая поза говорила о том, какую боль ты испытал в последние мгновения своей жизни.

Не было сил вздохнуть.

Не было сил что-то сказать.

Значит, тем летом ты был мертв. Когда мое тело бесконечно кровоточило, твое тело беспощадно гнило в земле.

В этот миг ты спас меня. За секунды заставил мою кровь закипеть, заставил жить. Силой боли, разрывающей сердце, силой гнева.

4:20

Рядом с главным корпусом больницы перед въездом на автомобильную стоянку находится пост охраны. Ты смотришь на лицо старого охранника, спящего с открытым ртом, упершись затылком в спинку вращающегося стула. Под стрехой будки висит тусклая лампа. На цементном полу, отражающем свет, валяются дохлые мухи. Скоро рассветет. Постепенно небо просветлеет, и жаркие лучи августовского солнца начнут палить с высоты. Все, что имело жизнь и потеряло ее, быстро сгниет. На каждой улице будет разноситься вонь от вынесенного из квартир мусора.

Ты вспоминаешь давний тихий разговор между Тонхо и Ынсук. Тонхо спросил, почему трупы накрывают национальным флагом, почему поют государственный гимн. Что ответила Ынсук, ты не помнишь.

А что бы ты ответила ему сейчас? Тела пришлось обернуть флагом, чтобы хоть как-то показать, что они не куски пушечного мяса. Поэтому люди и молились отчаянно, и пели гимн страны.

С того лета прошло уже больше двадцати лет. «Красные суки, вас всех надо вырубить под корень». Оставив позади то время, когда вместе с грязным матом на твое тело выливали воду, ты дожила до сегодняшнего дня. Пути назад, в ту жизнь до того лета, уже нет. Способа вернуться в прежний мир без жестоких убийств, без пыток, нет.

4:30

Не знаю, чьи шаги раздаются у двери.

Не знаю и того, шаги ли это всегда одного и того же человека или каждый раз другого.

Не знаю, может, они приходят не по одному. Может, приходит сразу много людей, тех, что рассеялись тусклыми лучами, проникли друг в друга и стали одним воздушно-легким телом?

4:40

Только вот какие мысли приходят к тебе время от времени.

Когда средь бела дня, в очень тихое воскресенье ты смотришь на залитое солнцем окно, а память вдруг рисует смутный профиль Тонхо, не его ли дух приходит к тебе в виде проблеска, мелькнувшего перед глазами? Когда на рассвете ты просыпаешься с мокрыми щеками после сна, которого не можешь вспомнить, и неожиданно четче становятся очертания лица Тонхо, не его ли дух витает рядом? Если существует пространство, где обитают духи, то какое оно – совсем темное или сумрачное? Собрались ли там духи Тонхо, Чинсу, духи лежавших в зале спортивной школы людей, которых ты своими руками приводила в порядок, или они разлетелись, каждый в свою обитель?

Ты знаешь, что человек сам по себе не может стать ни смелым, ни сильным.

Ты всегда из всех зол выбирала меньшее. Когда полицейский наступил тебе на низ живота, ты решила оставить Союз рабочих. После выхода из тюрьмы ты некоторое время участвовала в рабочем движении вместе с Сонхи, но, в отличие от нее, брала на себя ответственность только за дела, не связанные с риском. Несмотря на возражение Сонхи, ты выбрала организацию другого типа и, зная, что этим нанесла Сонхи глубокую рану, не искала с ней встреч. В конце концов ты решила, что в понедельник утром зайдешь на почту и отправишь назад Юну портативный диктофон и чистые кассеты, лежащие сейчас в рюкзаке, оттягивающем твои плечи.

Однако вместе с тем ты знаешь: если снова наступит время, похожее на весну того года, ты наверняка сделаешь тот же самый выбор. Как в начальной школе на соревнованиях по выбиванию мячом противника, когда ты ловко уклонялась от ударов и в результате, оставшись одна, должна была ловить мяч, летящий прямо в тебя. Как в тот час, когда ты, захваченная звонкой песней девушек, разносившейся из автобуса по всей улице, пошла следом на площадь – туда, где стояли вооруженные солдаты. Как в ту последнюю ночь, когда ты молча подняла руку, показывая, что готова стоять до конца. «Нельзя позволить себе стать жертвой. Нельзя допустить, чтобы тебя называли жертвой», – говорила Сонхи. Это было ночью на крыше, когда проснувшаяся луна молча взирала с высоты на собравшихся в кружок молоденьких девушек. А кто из них положил тебе в рот кусочек персика? Этого ты уже не можешь вспомнить.

4:50

Не знаю, что я хочу сказать тебе при встрече, онни.

Могу ли я встретиться с тобой, не причинив тебе боли напоминанием о том времени, когда я отвернулась от тебя и, словно залив свое сердце цементом, собиралась разом скрутить, засунуть куда-то и закупорить все то сложное, горячее, истрепавшееся – все то, что было связано с тобой?

Но даже если мне удастся не сделать тебе больно, онни, что я могу тебе сказать?

Ты идешь дальше, оставив позади больничное отделение. Пересекаешь по центру газон, в ожидании рассвета начинающий потихоньку светлеть. Поворачиваешь руки назад к тяжелому, как будто набитому железом, рюкзаку, и подпираешь его, приподнимая. Словно несешь ребенка на спине. Словно успокаиваешь его, подкладывая руки под детское одеяльце.

На мне лежит ответственность, не так ли?

Плотно сжав губы, ты обращаешься к синеватой темноте, волнами накатывающей на тебя.

Если бы я велела тебе идти домой, если бы после того, как мы вместе съели роллы, я встала и строго сказала бы тебе идти домой, ты бы не остался там. Не так ли?

Поэтому ты приходишь ко мне?

Чтобы спросить, почему я до сих пор живу.

Ты идешь, устремив вперед глаза, а в них заметны красные прожилки, словно кто-то чем-то острым одну за другой провел алые линии. Ты идешь быстрыми шагами в сторону освещенного реанимационного отделения.

5:00

Онни,

Когда я увижу тебя, то скажу тебе только одно. Если ты позволишь мне.

Если только позволишь мне.

Одновременно гаснут фонари, освещавшие дорогу между зданием ритуальных услуг, реанимационным отделением, корпусами отделений и главным входом на территорию больницы. Ты идешь с поднятой головой по белой прямой линии, проведенной посередине дороги. Холодные капли дождя падают тебе на макушку, на асфальт, куда ступают твои ноги в кроссовках, и растекаются.

Не умирай.

Только не умирай.

Глава 6 Туда, где цвели цветы

Глава 6

Туда, где цвели цветы

Я пошла следом за этим мальчуганом.

Шагал он быстро, а я старая, и где уж мне было угнаться за ним, таким шустрым. Хоть бы голову повернул немного в сторону, я б профиль его увидела, так нет, он не смотрел по сторонам, смотрел только вперед.

Где сейчас найдешь ученика средней школы, чтоб так коротко стриг волосы? Я знаю, как выглядит твоя круглая голова, это точно был ты. Школьная форма, что досталась тебе от второго старшего брата, долго была великовата и оказалась впору, только когда ты перешел в третий класс. Утром ты с портфелем в руках уходил через ворота, а я смотрела тебе вслед и любовалась: до чего же аккуратно, чистенько ты был одет. Но этот мальчуган оставил где-то портфель и шел себе налегке. Белая рубашка с короткими рукавами, из них торчат худенькие ручки. Это был ты, без всяких сомнений. Узкие плечи, длинноватая талия, а походка – шея вперед наклонена, ну прям как у лося. Говорю же, это был ты.

Может, ты пришел, чтоб мать увидела тебя хотя бы мельком, а я, старая, взяла и упустила тебя. Целый час бродила по рынку, между рядами, прилавками, но так и не нашла тебя. Колени разболелись, голова закружилась, и где стояла, там и села. Но как подумала, что на беду меня такую увидят соседи, так поднялась, цепляясь за землю, хоть голова еще кругом кружилась. Когда шла за тобой до самого рынка, и не думала, что так далеко будет, а как двинулась обратно, в горле все пересохло. Из дома-то я вышла без единой монетки в кармане, вот и хотела зайти в какой-нибудь магазинчик и попросить стакан холодной воды. Но страшно стало, вдруг примут за нищенку, обругают, вот и поковыляла дальше, держась за стену, если она попадалась на пути. А мимо строительной площадки, где пыль стояла столбом, пробралась, кашляя и плотно закрыв рот. Когда шла за тобой, почему-то не заметила, что рядом кипит такая шумная стройка. Не знала, что так безжалостно разбивают, разламывают старую дорогу.