Макс Мэтьюз почувствовал легкую тошноту.

– Вы думаете, – спросил Макс, – она могла послужить идеальным оружием для перерезания горла?

– Да, именно так.

– Но мы знаем, что Бенуа этого не делал.

– О, конечно, – признал Г. М., медленно и многозначительно проводя бритвой в воздухе. – Мы знаем, что Бенуа этого не делал. Мы также знаем…

Испуганный возглас, донесшийся от двери, едва не стоил ему отсеченного большого пальца левой руки. Он уставился на Макса, вжав голову в плечи, когда за спиной журналиста появилась фигура стюарда, закрепленного за каютой Бенуа. К счастью, стюард быстро взял себя в руки. Это был пожилой человек, который тонким лицом и мягким голосом напоминал ушедшего на покой пастора.

– Вы звонили, сэр?

– Нет, – откликнулся Г. М. и подождал.

Последовала долгая пауза, длившаяся, пока Г. М. снова не взмахнул бритвой в воздухе под далекий гул судовых двигателей, доносящийся из утробы теплохода. Тихий скрип переборок живо напомнил о том, как скрежещут под лезвием кости и сухожилия, но стюард все же собрался с духом и произнес:

– Прошу прощения, сэр. Могу я задать вопрос?

– Конечно. В чем дело?

– Правда ли то, что я слышал? Что капитан Бенуа застрелился?

– Боюсь, это так. А почему вы спросили?

Стюард облизнул губы.

– Тогда мне очень жаль. Должно быть, я сжег его предсмертную записку.

Повисла мертвая тишина.

Лорд Генри закрыл бритву и вернул ее на полку над умывальником.

– Но она лежала в корзине для бумаг! – стал оправдываться стюард, и волнение в его мягком голосе возросло. – Я прибрался в каюте, расстелил койку во время ужина и приметил бумагу вон там, в мусорной корзине. – Он указал на урну рядом с туалетным столиком. – Листок не был порван. Но разве я мог поступить иначе, если его выбросили в корзину?

– Минуточку, сынок! – произнес Г. М. с невероятной сдержанностью. Он вынул изо рта погасшую трубку и положил ее в карман. – Что именно было в корзине для бумаг?

– Записка, сэр. На судовом бланке. Подписанная капитаном Бенуа.

– И вы нашли эту записку?

– Да, сэр, но не смог ее прочитать. Она была написана по-французски. Я только и разобрал, что она адресована капитану – то есть, я имею в виду, коммандеру. В любом случае это был просто лист бумаги, предназначенный «месье капитану „Эдвардика“». Это было написано сверху большими буквами.

– И записка лежала в корзине для бумаг…

Выражение лица Г. М. оставалось непроницаемым, хотя его объемистая грудь бурно вздымалась и опускалась. Он замер. Глаза сэра Генри поблуждали по каюте и остановились на каком-то предмете рядом с дверью. Он неуклюже подошел к двери и нажал кнопку электрического вентилятора.

Мягкое настойчивое жужжание быстро перешло в густой гул. Лопасти вентилятора размеренно раскручивались, обдувая все уголки каюты. В коробке с резиновыми штампами Бенуа лежало несколько листов бумаги. Г. М. положил один из них на край туалетного столика. Когда сильный ток воздуха коснулся столешницы раз-другой, бумага затрепетала. Спустя минуту листок соскользнул со стола, повис в воздухе, мягко коснулся края корзины для бумаг и спланировал на ковер.

– Понятно, – пробормотал стюард.

Все присутствующие застыли как истуканы, уставившись на бумагу.

– Если бы я тогда догадался сделать то же самое, у вас была бы предсмертная записка бедного джентльмена.

– Предсмертная записка! – презрительно произнес Г. М., но сдержался и только хмыкнул. – И где сейчас эта бумага, сынок?

– Боюсь, в мусоросжигательной печи.

Снаружи, в самом конце белого прохода с вереницей кают, раздался истерический женский вопль.

Выражение лица Г. М. нельзя было назвать приятным.

– Не знаю, что там произошло, – обратился он к Максу, – но мне сейчас представился чертовски хороший шанс примерить на себя мантию прорицателя. Я же говорил, что наш приятель Хупер в восторге от своего приключения. Если он начал распространять весть о нем среди экипажа… – Он сделал паузу и повернулся к стюарду. – Это все, сынок. В случившемся нет вашей вины! Вы не обязаны молчать об этом. Француз оставил записку, застрелился, и записка была уничтожена. Здесь нет никакого секрета. Можете идти.

Он поманил Макса в каюту.

Они прислушались, но крик больше не повторился. Море начинало волноваться, и качка усилилась. Яркие занавески на иллюминаторе то вздымались при движении теплохода, туго натянутые, как флаги на ветру, то мягко опускались при крене на другую сторону, в то время как в каюте В-71 все двигалось и стучало, подобно зубам человека, которого бьет дрожь.

– Истина, – прорычал Г. М., указывая на корзину для бумаг. – Может быть, там лежала вся истина. Тщательно изложенная предусмотрительным Бенуа. Оставленная для нас. И пролетевшая какую-то лишнюю долю дюйма, когда… Что там за книгу читал француз?

– «Унесенные ветром», – ответил Макс и криво усмехнулся – впервые с тех пор, как ступил на борт.

Глава четырнадцатая

Глава четырнадцатая

«Эдвардик» плыл все дальше и дальше.

Две ночи спустя теплоход вошел в зону подводных лодок.

С раннего утра понедельника погода была отвратительной. С северо-востока налетел шквальный ветер, пошел мокрый снег. Спасательные шлюпки пришлось втаскивать на палубу и закрывать брезентом, иначе они были бы затоплены или разломаны тридцатифутовыми волнами. Грисуолд, подсчитывая ущерб из-за разбитой посуды, сломал вращающееся кресло, на котором сидел. Ни один пассажир, хотя бы до некоторой степени, не остался невосприимчив к штормовой погоде: в понедельник вечером только Лэтроп и Макс, пошатываясь, вошли в кают-компанию; во вторник вечером там уже было пусто.

Ближе к среде шторм утих. Можно было даже ходить, сохраняя – более или менее – равновесие.

Утро среды выдалось сумрачным и очень холодным. По морю гуляли вялые и тяжелые волны. Снова кричали чайки. Около восьми часов «Эдвардик» настиг и обогнал другой лайнер, следовавший в том же направлении. Тот прошел примерно в миле от теплохода и казался серым и невыразительным, корабль-призрак на фоне грифельного моря. Яркий белый огонек, мигающий со стороны мостика, сигнализировал азбукой Морзе, что это «Андалусия», один из круизных лайнеров компании «Уайт плэнет». Стоявшие у поручней стюарды разглядели в бинокли шестидюймовое орудие, расположенное на корме, тогда как все вооружение «Эдвардика» ограничивалось капитанским револьвером и винтовкой двадцать второго калибра, принадлежащей второму механику.

Два ненастных дня опустошили сознание Макса Мэтьюза, об убийствах он тоже почти не думал. Как, вероятно, и остальные пассажиры. Под конец все его мысли были такими же элементарными, как у какой-нибудь собаки, и он чувствовал себя так же – как больная собака. Все прочее отодвинулось куда-то далеко.

В полудреме валяясь на койке, обложенный подушками, он иногда припоминал свою жизнь. Перебирал каждую упущенную возможность, каждый срыв в алкогольное забытье, каждое неверное суждение. Огромный призрачный корабль с сотнями закрытых кают стал его вселенной. А иногда он размышлял о Валери Четфорд.

Валери Четфорд.

Впоследствии он не мог вспомнить, когда именно впервые начал подозревать ее со всей определенностью.

Возвращаясь к тому моменту, когда в уме его впервые забрезжила мысль о ее виновности, он припомнил, что зерно подозрения было посеяно случайным замечанием Джерома Кенуорти. Произошло это утром в понедельник, когда погода уже начала портиться, незадолго до того, как Кенуорти поспешил уединиться в своей каюте (все остальные, впрочем, сделали то же самое). Мэтьюз в компании Кенуорти, доктора Арчера и Лэтропа пытался сыграть в шафлборд на шлюпочной палубе. Кенуорти процитировал слова Валери: «Надо отдать должное дьяволу, Гитлер – великая личность, и нельзя винить немцев за то, что они последовали за ним».

Повод вроде бы пустяковый. И Макс не вспоминал слова Валери, пока в понедельник вечером его не посетили кошмары, сопровождаемые первыми приступами морской болезни. Благодаря некоторым замечаниям сэра Генри Мерривейла подсознание Мэтьюза включилось в работу и вызвало особенно яркий сон: Валери Четфорд, в нарукавной повязке со свастикой, марширует в рядах женской колонны.

Он проснулся в лихорадке, потому что, по правде говоря, как раз перед этим Валери Четфорд привиделась ему почти раздетой и он пытался ее обнять.

Пораженный разум во время недолгого бодрствования подсказывал: «Ты знаешь, с чего все началось. Это отголосок того разговора в офисе старшего стюарда, когда речь зашла об убийствах, совершаемых нагишом. Именно оттуда сомнительный образ прокрался в сон». Мэтьюз также понимал, что его как магнитом тянет к этой девице. При этом он пытается сторониться ее и отрицать это очевидное влечение.

Мысль о свастике казалась особенно тошнотворной и тем упорнее преследовала его весь вторник.

В среду утром, когда море поуспокоилось, он встал с койки и не без удивления обнаружил, что чувствует себя таким же бодрым, как и всегда, хотя и несколько опустошенным и слабым. Прогулка доставила удовольствие. Он воспрянул духом и даже пел, сидя в ванне. После завтрака Макс немного сник, хотя из осторожности ограничился только тостами и кофе.

Мысли об убийствах снова вернулись к нему, что он осознал с отвратительной ясностью после своих снов. Все два штормовых дня «Эдвардик» оставался вымершим кораблем. Теперь же им предстояло снова взяться за дело. Под подозрением в первую очередь оказывалась Валери Четфорд – не обязательно убийца, но наверняка скользкая личность. Конечно, нельзя подозревать эту нахалку лишь потому, что она приснилась тебе со свастикой на рукаве. Но есть же факты. Ее мнимое родство с Кенуорти, о котором она заявила стюарду, – возмутительная чепуха, хотя Кенуорти от этого родства не открестился, что поразило Макса до глубины души. А это заявление, что она будто бы была с Кенуорти между девятью сорока пятью и десятью часами вечера в субботу, опять-таки сделанное старшему стюарду и подтвержденное Кенуорти? Откровенная ложь. Кому и не знать этого, как ему, Максу!