– Но разве… – лепечу я. – Разве мы можем ему верить?

Она кивает с торжественным выражением лица. При резком дневном свете я вижу, что время ее все-таки не пощадило. Оно виднеется в складочках у губ, в зыби бороздок на лбу, в морщинке между бровями, которым я в свое время так завидовала.

– Думаю, да. Он сказал, что не знал, к кому обратиться, и нашел мой имейл.

– Как-то не очень правдоподобно звучит. Наверняка ему слали сотни подобных писем. С проклятиями, с угрозами. Почему именно эта цидулка его так озаботила? Почему именно сейчас?

– Не знаю. Но сама понимаешь, я ничего ему не рассказывала. Он не знает, что мы сделали.

– А может, как раз знает и сам эти записки и прислал? У него больше оснований нас ненавидеть, чем у кого бы то ни было еще. Мы ему жизнь сломали.

Она теребит лямку майки. Она знает больше, чем говорит. Мне хочется вытрясти из нее все, что она скрывает, перевернуть, как солонку, и посмотреть, как потечет наружу ее нутро.

– У него нет никаких зацепок, Амб. Нас он точно не подозревает.

– Мне надо…

Мне надо его увидеть. Хотя… надо ли? После Гробовщаги я поначалу убивалась, что потеряла любовь всей своей жизни, а потом перешла в режим самозащиты. Я перечитала нашу переписку один, два – бесчисленное количество раз. И увидела нас обоих в ином свете. Оба мы были поглощены собой и отчаянно хотели о себе любимых поговорить. Оба манипулировали друг другом. Даже сейчас у меня сложное отношение к воспоминаниям о Кевине. Иногда он солнце, а иногда грозовая туча, коростой затягивающая небо.

Я хочу знать, чувствовал ли он хоть что-нибудь на самом деле. Был ли у нас хоть малюсенький шанс. Но я не могу задать ему этот вопрос. Я и себе-то его боюсь задавать.

– Флора, – говорю я вместо этого. – Ты ее видела? И Кевин… Кевин видел?

Салли сердито поджимает губы:

– Конечно, видела. Попробуй не увидь.

– Где Кевин остановился? Он же не может жить здесь, в кампусе.

– Где-то в Мидлтауне. Кажется, он упоминал Супер-8.

«Это с ним ты говорила вчера вечером? С ним ты ведешь еще какую-то игру?» Раньше мне и в голову не приходило, что Салли могли овладеть те же чувства, что и мной. В Кевина легко было влюбиться. Равно как и в нее. Конечно, они были едва знакомы – виделись несколько раз, да и то мельком; но то же самое можно сказать и о нас с Кевином. Салли, помнится, выразила скепсис, когда я рассказала ей о нашей переписке, – но я вдруг понимаю, что они с Кевином, вполне вероятно, пробавлялись тем же самым.

Ветер взметывает ее волосы. Она нетерпеливым движением откидывает их назад.

– Не дрейфь, прорвемся! Мы вместе!

«Мы вместе!» – словно так было всегда. «Настоящие друзья – это люди, с которыми видишься не так часто, как хотелось бы, но, когда наконец встречаешься, между вами все как прежде!» Что-то вроде этого написала Билли в одном из своих постов в Инстаграме, приложив нашу с ней фотку школьных времен – волосы собраны на макушках, две малолетние Гвен Стефани. Салли была рядом в худшие моменты моей жизни – но эти моменты не стали бы худшими, если бы не она.

– Кевин мог что-то заподозрить. Кроме нас, никто с ним рядом не терся. Только мы могли его взять. У него было время все обдумать. Может, он заманил нас сюда ради мести.

– Это да, но, Амб – он ведь виноват не меньше, чем мы. Не снимай с него ответственности.

Звучит довольно странно, но здравое зерно в ее словах есть. В начале того вечера мы с Салли и предположить не могли, что все так закончится. Как и Кевин.

С улицы доносится рев клаксона, и мы обе подпрыгиваем.

– Пора возвращаться, – говорю я. Мой страх снова переключается на Адриана. Я оставила его там, где кто угодно может что угодно надуть ему в уши. «АВ такая дрянь! Пусть она сдохнет!» Трехмерная версия ДАПа – вот что окружает моего мужа на Фосс-Хилле.

Салли не сводит с меня глаз, пока мы шагаем мимо Никса, – гипнотический взгляд цвета морской волны.

– Только не говори, что ты до сих пор его любишь, Амб, – она произносит «любишь» с брезгливостью.

Раньше я думала, что любовь – это непреходящий дурман, заволакивающий рассудок. Так я оправдывала свои поступки по отношению к Флоре. Я цеплялась за связь с Кевином: перебирала в уме наши поступки, перечитывала письма. И меня накрывал стыд. Каждое мое слово буквально сочилось вожделением. А ему это нравилось – ведь он жаждал внимания так же сильно, как я сама.

– Нет, – наконец отвечаю я, потому что не решаюсь откровенно рассказать Салли о силе обуревающих меня чувств. Вряд ли мне удастся объяснить ей, что разразилось в моей душе при виде Кевина, какие давно задушенные чувства пробудились к жизни.

– Нам нужен план. – Она бросает взгляд назад, словно опасается, что нас кто-то подслушает. – Никто из нас не сможет спокойно жить дальше, пока мы не выясним, кто за этим стоит и чего от нас хочет.

– Может, это не один человек, – говорю я. – Нас столько народу ненавидело!

Я по-прежнему ее подозреваю.

– Что я тебе всегда говорила? – осведомляется Салли, и голос у нее становится, как всегда, бархатный. – Нас двое, и мы еще гаже.

Мы всегда говорили это друг другу, когда приближались к компании парней. Я начинала стрематься, опасаясь пробираться через плотное сито их тел.

«Их много, и они такие гадкие», – говорила я. Мол, давай найдем кого-нибудь другого. Парня без стаи, слоненка, ковыляющего в хвосте. Салли – ядерная смесь «Столичной» и «Барберри Брит» – шептала в ответ:

– Нас двое, и мы еще гаже.

Мы почти уже дошли до Фосс-Хилла; фестиваль по-прежнему в самом разгаре. От улыбок не продохнуть – такое ощущение, что у всех есть веселые воспоминания. Какая огромная, тягостная ложь! Здесь у всех свои секреты. Большинство присутствующих, прячась за компьютером, писали отвратительные вещи о других людях. А теперь делают вид, что возвращение в Уэслиан – это так мило.

На секунду я испытываю облегчение, увидев мужа на том же месте, где его оставила, – но затем замечаю, что Джастина и Монти сменили Лорен и Элла. Адриан с Эллой стоят голова к голове, ее рука лежит у него на спине. Я отрываюсь от Салли и мчусь к ним со всех ног – лишь бы Элла не успела рассказать обо мне что-нибудь компрометирующее.

– Прости, что меня долго не было! – выпаливаю я, хватая Адриана за руку. – Но я тебе уже говорила: не очень хорошо себя чувствую…

– Ничего страшного.

Он не смотрит мне в глаза, и я мигом соображаю: он что-то знает. Я стараюсь подавить поднимающуюся панику. Нужно было сработать на опережение и рассказать нашу версию произошедшего. Мою версию. Общую канву, такую зыбкую.

Не успеваю я вымолвить хоть слово, как он осведомляется:

– Почему ты ничего сказала мне о Флоре? Не такая это мелочь, чтобы ею пренебречь!

В ушах у меня фонит белый шум. Надо было ни на шаг его от себя не отпускать! Теперь придется расплачиваться за свою неосторожность.

– Как не говорила, когда говорила? По-моему, я вчера тебе все рассказала. Наверное, мы оба были вдребадан…

Отговорка, к которой я и раньше, бывало, прибегала. «Ты был так пьян, что ничего не помнишь». Но в этот раз он видит мою ложь насквозь.

И выгибает бровь.

– Нет. Ты сказала, что между вами особой дружбы не было и на встрече выпускников она вряд ли появится. Но это прозвучало так, как будто она до сих пор… как будто она не…

Я не хочу, чтобы он произносил это слово. Меня корежит, когда я его слышу. Но Адриан неминуемо его произнесет – для людей это способ справиться со своими переживаниями. Мы проговариваем трагедии, потому что они слишком огромны, чтобы держать их в себе, а с помощью слов мы дробим их на посильные куски.

– Ты могла бы сказать мне правду, – говорит он. – Я хлопал глазами, как идиот, когда Элла упомянула вечер ее памяти. Ты могла бы сказать мне, что она умерла.

Вот оно, это слово – во всей своей бесповоротности. Я знаю, что она умерла. Умерла давным-давно. Но мне не становится легче это слышать. Такие слова всегда заново растравливают рваную рану вины.

– Я не люблю об этом говорить. – Нутро мне жжет тошнота. – Все это очень тяжело.

Адриан открывает было рот, но потом заключает меня в объятия. Я перевожу дух. Он не знает, кто я, и я позабочусь о том, чтобы он никогда этого не узнал.

«Я не люблю об этом говорить».

Ведь тогда придется признаться, что это я ее убила.

24. Тогда

24. Тогда

Мы уничтожили Флору дважды. Мы погубили ее на Хэллоуин, в ту ночь, когда она изменила Кевину. Но то, что ее доконало, произошло позже.

Наутро после Эклектика я спросила, все ли с ней в порядке. Она не встала по будильнику в свои обычные семь утра, а все валялась в постели.

– А почему должно быть не в порядке?

Голос был не ее. Какой-то плоский, без заливистости, без типичных Флориных модуляций. Она не хотела говорить о том, что произошло. Не хотела говорить о том, как виновата перед Кевином. Вообще не хотела говорить.

Всю неделю она сидела над учебниками, заткнувшись наушниками, и едва удостаивала меня чем-то большим, чем кивок. Двери на нашем этаже казались голыми без жизнеутверждающих лозунгов на разноцветных листочках. Она стала куда-то отлучаться по ночам, и эти отлучки вселяли в меня тревогу: а вдруг она разговаривает с Кевином? Однажды я вошла в комнату, а она как раз говорила по телефону. Сердце у меня чуть не выскочило из груди. Но на том конце провода оказалась всего-навсего ее сестра.