У капитана был устало-помятый вид. Он напоминал подушку, которую не встряхнули после сна, на его залысинах блестел мелкий пот, как и на лбу, как и под большим пористым носом. Он то и дело доставал из кармана смятый серый платок, протирал им испарину. Но надолго этого не хватало, она опять появлялась, он опять шмыгал носом, протирал и кряхтел. Эти ритуалы могли продолжаться несколько минут, прежде чем он сказал бы что-то. Говорить сидя ему всегда было сложнее, сидя он задыхался, но говорил.

– Итак, – начал он, когда Морис и Ронни сели напротив, – что мы знаем? А ничего. Мы, как всегда, ничего не знаем, а если и знаем, то самые последние. А почему?

Он замолчал, как будто ждал ответа, как будто на это можно было что-то сказать.

– Потому что так работает наш отдел, – ответил капитан. – Не удивлюсь, если этот человек, – он посмотрел факс, присланный из центра, – Стефан Нильсон, не удивлюсь, если он звонил в нашу полицию, но разве сюда можно дозвониться? Непонятно, что происходит с телефонной линией. Непонятно, что происходит с операторами и Глорией. Кто-то скажет мне, что происходит? – закашлялся он. – Никто не хочет работать, все пропадают целыми днями неизвестно где, а заявляются под вечер… Скажите спасибо, что нам дали это дело. А то никаких дел в последние полгода нет. Такими темпами и отдел можно закрывать. А мне ещё два года до пенсии.

Он закашлялся, отсморкался и продолжил:

– Так, что вам предстоит. Первое: найти этого анонима, или анонимку, это же женщина, да? – взглянул он ещё раз на факс, – да, женщина. Вы найдёте мне эту женщину. Узнаете, кто она, была ли она связана с этим Николасом.

– Нильсоном, сэр.

– Вот, – он тряс пальцем перед Морисом, – была ли она с ним связана. Может, её подослали, чтобы шантажировать. Любое насилие ещё надо доказать. А то сначала все счастливы и довольны, потом вспоминают, что их изнасиловали. И откуда она взялась, интересно, эта недоактриса, через пятнадцать-то лет?

Капитан достал из-под стола вчерашнюю газету и шлёпнул её перед лицом Ронни.

– Вот, я вам газетку достал. Посмотрите, что она пишет, ещё психолога приплели. Журналюги, что сказать. Не удивлюсь, если она их человек, сейчас ради сенсации они всё что угодно понаписать могут. Как вы считаете, она их человек?

– Она, – начал Морис, – она…

Ронни зажмурился.

– Что? – привстал капитан, он редко когда привставал, это был явно нехороший знак. – Что происходит? Вы что-то знаете?

– Она, – не решался выговорить Морис, – она наш человек, капитан.

– Что? – закричал он так сильно, что даже Глория услышала это «что».

– Это Глория, сэр.

– Глория? – Капитан смотрел на Мориса не моргая. – Какая Глория? Наша Глория? Что он говорит, Ронни?

– Так и есть, капитан, – твёрдо ответил Ронни, – это Глория. Наша Глория. Она участвует в секретной операции, под прикрытием.

– Под чем? – завопил капитан и шмякнулся в кресло. – Нет, я не выйду на пенсию, – схватился он за сердце, – я не доживу.

– Глория, принеси воды, – крикнул Ронни.

– Не-е-т, – закряхтел капитан, – я видеть её не хочу, она меня до смерти доведёт!

Глория вошла в кабинет и поставила стакан с водой перед вымокшим от возмущения капитаном.

Все трое молча ждали, пока тот осушит стакан, протрётся от проступившего пота и протянет привычное:

– Та-а-к, идиоты! И кто мне ответит, что здесь происходит?

– Позвольте мне, капитан, – начала Глория.

– Ты, – замахал он на неё, – ты, женщина, лучше молчи!

– У нас есть свидетель, капитан, – сказал Морис, – и не просто свидетель, а жертва насилия Стефана Нильсона. Её в действительности изнасиловал этот самый Стефан, пятнадцать лет назад.

– И не только её, – встрял Ронни, – он всех склонял к этому, всех, кто вышел из его агентства.

– Одну даже до самоубийства довёл, – не выдержала Глория.

– А всех других шантажировал, грозясь распространить интимную информацию, фото, видеозаписи с потерпевшими, сэр.

– А Глория здесь при чём?! При чём здесь она?! – завопил капитан. – Это тебя насиловали?

– Нет, сэр.

– Может, шантажировали?

– Нет, сэр.

– Значит, ты никак не связана с этим Николсоном?!

– Нильсоном, капитан, – исправила его Глория.

– Я сейчас её убью! – потянулся он через стол.

– Не волнуйтесь, капитан, – попытался успокоить его Морис.

– Чья, – задыхался капитан, – чья это идея? Твоя, Морис?

– Это моя идея, – сказал Ронни.

– Это наша идея, капитан. Послушайте, мы надеемся, что после заявления Глории, анонимного заявления, сэр, и другие пострадавшие сделают то же самое, они признаются…

– В чём? В том, что их изнасиловали? – капитан уже сорвал последние остатки и без того хриплого голоса и кричал осипшим шёпотом. – Да кто в этом признается? Через пятнадцать-то лет!

– Мы думаем…

– Вы не можете думать, чтобы думать, нужны мозги, – стукнул он кулаком по столу, – а у вас их нет! Вы безмозглые, все трое. Вы запятнаете своё имя, да к чёрту вас, вы запятнаете моё имя. Вы мои сотрудники, без моего ведома… да кто вам разрешил? Разве я отдал приказ?

– Нет, сэр.

– Разве вы меня предупредили? Поставили в известность? У нас пока не частное детективное агентство! Хотя такими темпами, я думаю, недолго осталось. Мы работаем на государство. Вы дискредитировали меня. Что будет, когда он, этот Нильсон, узнает, кто был заявителем? Даже не актриса, не пострадавшая, а служащий полиции! Это же лжесвидетельство! За это и срок можно получить. Зря я купил себе лодку. Я уже понял, где встречу пенсию, – он встал из-за стола и начал расхаживать по кабинету, – да, на нарах. Точно, там и умру, среди тех, кого посадил.

– Но позвольте, капитан, – перебил Морис.

– Ты уволен! И ты уволен! И ты уволена! Вы все уволены! Рапорт, значок, заявление мне на стол и вон из моего кабинета!

26 глава

26 глава

– Твою же мать! – Чарли Беккер лежал в кровати. – Твою же мать! – и смотрел в потолок. – Это сон, сон, – бил он себя по щекам. – Этого не может быть, – надкусил он губу, перевернулся и уткнулся в подушку.

Он мычал в нее так же громко, как Джордано мычал в носок в багажнике «Мерседеса» С класса, того «Мерседеса», что Чарли оставил вчера на парковке возле здания аэропорта, того «Мерседеса», что сейчас стоял за окнами дома, напротив дома Саманты Стюарт, которую он убил вчера.

– Проснись, – кричал он в подушку, – проснись, – кричал он себе. – Проснись, проснись, проснись! – бил он по подушке кулаком.

Чарли сбросил одеяло, он весь горел, всё в нём горело, каждая жилка, каждая клетка его напряжённого тела. Никогда ещё он не был так напряжён. Он встал с постели, простыня пропиталась его потом, будто он обмочился, как тогда, в девять лет. Он обмочился в постели, когда на ферму нагрянули воры, убили отца и что-то делали с матерью, а потом они ушли, перестреляв всех свиней. Мать прибежала, поправляя халат, прикрывая грудь, подошла, улыбаясь, к Чарли. «Всё хорошо, – сказала она, – всё хорошо, я поменяю постель». На кухне лежал мёртвый отец, а мать меняла мокрое бельё, потом помыла пол и прибрала весь дом. Он любил свою мать.

Чарли Беккер встал с мокрой постели и начал расхаживать по комнате. Пистолет лежал на тумбе. Чарли открыл шкаф, комбинезон висел в шкафу. Он сорвал его с вешалки и бросил на пол.

– Я же не заснул, не заснул в самолёте! Или заснул? – попытался он вспомнить. – Я не долетел до Сиэтла, до двадцать седьмого августа…

Сейчас его совсем не волновал пистолет на тумбе, как и комбинезон на полу, как и Саманта Стюарт в доме напротив, в спальне своего дома расчёсывающая волосы сверху вниз, сверху вниз. Его волновал лишь он сам, лишь он сам был для себя и Самантой Стюарт, и узколицым Джордано, и любым другим важным заказом. Нет, он был важнее любого другого заказа, он был важнее Сиэтла и Вегаса, он был важнее любых грязных денег, которые он так и не сможет потратить. На кой чёрт нужны деньги во сне? Или где он там был. Он не знал, где он был, он ходил по комнате, вцепившись в волосы мокрыми пальцами, он ходил по комнате, смотря в потолок, он вдыхал, и воздух не пропускали лёгкие, грудь сдавливала лёгкие, это был нервный спазм.

Чарли подпёр стену и тихо сполз по ней.

«Мне не нужны эти деньги, – думал Чарли, – мне не нужен этот заказ, мне не нужна Саманта Стюарт, мне нужен завтрашний день. А сегодня проклятый день, точно проклятый, как и эта Саманта Стюарт, как и эти проклятые деньги».

– Бог оставил меня, – плакал Чарли, – Бог сегодня оставил меня, в этом дне, в этой жизни, в этом проклятом доме, чтобы каждое утро я смотрел из окна в окно спальни Саманты Стюарт. Смотрел, как она расчёсывает волосы, как запахивает халат, а потом шёл убивать её. Каждый день я должен убивать её, каждый день, и так всю жизнь. Я не хочу убивать, – плакал Чарли, – я так больше не могу.

Чарли вытер лицо, шею и пошёл в душ. Холодные струи слабого душа быстро стекали по красной спине. Он подставил горячую голову, он мыл горячую голову, готовясь пойти к нему.

– Я приду к тебе, – бормотал он сквозь струи, – я приду к тебе, и ты впустишь меня.

Он выключил душ и взял полотенце, мелкие петли которого жадно вцеплялись в капли, осушая дрожащее тело, наполняясь его влагой. Голый Чарли Беккер вышел из ванной комнаты, надел бельё и новый костюм.

К дому Саманты приехал Джордано, когда Чарли вышел на улицу. Он знал, куда ему нужно, там принимают всех.