– Он не писал мне больше, – она замолчала и посмотрела в окно, – он вообще не писал мне, детектив.

Морис ничего не понял. Она заметила его растерянность.

Она встала и подошла к окну, ей было стыдно сидеть напротив этого честного детектива, она ещё тогда поняла, что честного, она сразу понимала людей. Только поэтому и позвонила ему. Местные полицейские ей совсем не понравились. Они приехали тогда к ней будто на работу, опросили и уехали. Конечно, это и была их работа, никакого сочувствия она тогда не увидела. А этот господин в плаще был столь учтив и тактичен. Она всё ещё смотрела в окно, на желтеющие листья ветвистых дубов, на приземистые домики и редких прохожих.

– Как-то муж сказал мне, – начала она, – Инес, если я исчезну, значит, у меня получилось. Когда он исчез, я разволновалась, подняла панику. Вы бы тоже подняли панику, если бы у вас исчезла жена. Правда, господин Морис?

Морис подумал, что был бы рад, если бы она тогда исчезла, но не сказал этого, а лишь утвердительно покачал головой. Вообще, когда тебе изливают душу, лучше всегда утвердительно качать головой. Вот так, как бы говоря, я понимаю вас, я сочувствую вам, я такой же, как вы.

– Так вот, он исчез, и в одно утро я подумала, что у него получилось.

– Что получилось, мадам?

– О, вам не понять. Я подумала, может быть, у него получилось исчезнуть в этом промежутке времени и появиться в другом, понимаете?

Морис не понимал.

– Это не так сложно, как кажется, – продолжала она, – и физика к этому готова, все к этому готовы, это лишь вопрос времени.

– Вы говорите о путешествии во времени? – не веря себе, переспросил Морис.

– Да, вы понимаете, это не фантастика, и муж много говорил со мной об этом.

Бедная миссис Ланье! За всю свою многолетнюю практику Морис видел немало вот таких людей, потерявших мужей, детей, близких. Каждый из них после нахлынувшего отчаяния начинал успокаивать себя чем-то. Кто-то говорил, что муж любил путешествовать и, скорее всего, ушёл в экспедицию, не предупредив. Кто-то решал, что сын давно хотел уйти от жены, и вот, наверное, ушёл, но пока не решился познакомить семью с новой избранницей. Все пытались найти логическое объяснение, и многим удавалось, даже Морис принимал их фантазии за один из возможных вариантов. Быть может, так и было, чей-то муж ушёл в экспедицию и не сказал об этом, другой завёл вторую семью и тоже промолчал. Но чтобы путешествие во времени… Наверное, эта мадам совсем плоха. Но у каждого своё сумасшествие. И Морис не мог мешать тому, он не переубеждал никого. Их фантазии вроде самоизлечения, психологической терапии, которую они придумали себе сами, это нормально, это даже хорошо. Мозг не в силах вынести правду этой реальности и потому придумывает себе другую, вторую, реальность, в которую так старательно верит.

– А то письмо я написала сама, – сказала она.

– Сами?

– Да, детектив. Я думала, он вернётся или подаст знак. Может, пришлёт письмо…

– Из другого времени?

– Вы думаете, это невозможно?

– Я такого не говорил, мадам. Я плохо разбираюсь в физике.

– Но он так и не подал знак, быть может, он действительно пропал, быть может, это никак не связано с его практикой. Если случилось несчастье…

– Ни у нас, ни у вашей полиции нет никаких следов, мадам, – попытался успокоить её Морис, – если бы случилось что-то страшное, убийство или похищение, мы бы уже узнали об этом. Может, он и правда куда-то уехал, не предупредив вас? Я слышал историю, как один учёный ушёл в лес, построил там себе хижину и так и жил, пока через три года на него случайно не наткнулись спасатели, они даже спасали не его. Но совсем случайно поймали радиосигнал… Надо сказать, что он не захотел возвращаться.

– Я понимаю, о чём вы говорите, детектив.

– Не хочу сказать, что он ушёл от вас…

– Он был верным мужем и очень любил свою кафедру, университет, он читал лекции, занимался теорией времени… Ему нечего делать в лесу. Он человек цивилизации, современной цивилизации, мистер Морис.

– Я понимаю. Расскажите подробнее, чем занимался ваш муж.

– Всю свою жизнь он занимался изучением теорий Эйнштейна. Здесь неподалёку дом учёного.

– Да, мне говорили.

– Эйнштейн как-то сказал, что разделение между прошлым, настоящим и будущим – всего лишь иллюзия. Учёный говорил, что физика определяет время как то, что измеряется часами. По сути, это человеческая выдумка, на самом деле его нет.

– Нет, мадам?

– Нет, – она повернулась к Морису, – прошлое, настоящее и будущее находятся в одном пространстве. Но Эйнштейн не знал, он не мог доказать, как они взаимодействуют друг с другом. До сегодняшнего времени считалось, что только прошлое может изменить настоящее, а не наоборот.

– Вроде бы эффект бабочки, – что-то припоминал Морис.

– Да, – улыбнулась Инес, – но мой муж доказал и обратное.

– Что именно, мадам?

– Он доказал, что и настоящее может изменить прошлое.

Морис не смог скрыть улыбки.

– Я понимаю, это звучит неправдоподобно. Но вы только подумайте, как бы всё обернулось, если бы, находясь в настоящем, мы могли исправить ужасы прошлого.

– Но разве тем самым мы не изменим настоящее?

– Нет, мы изменим одну из вариаций нашего прошлого. Настоящее останется таким же, изменится лишь прошлое. Неужели вам не хотелось что-то изменить?

Морис вспомнил себя в машине, ему было пятнадцать, рядом сидел отец.

– Сейчас даже психологии это по силам, не говоря уже о физике.

– Психологии это по силам?

– Конечно, я вам как психолог говорю.

– Вы психолог, миссис Ланье?

– Да, и представьте, на меня моя же психология не действует, – улыбнулась она, – никак не могу себя успокоить.

– Хорошо, если всё так, как вы говорите, но прошлое у нас в голове.

– Всё, что у вас в голове, детектив, можно перезаписать.

Он смотрел на неё непонимающе.

– Что вас тревожит? – спросила она.

– Много лет назад я совершил ужасное. Не специально, так получилось, – он вспомнил, что приехал совсем по другому делу, – простите, мне нужно побольше узнать о вашем муже.

– Подождите, детектив, – она взяла его за руку, – расскажите мне всё.

28 глава

28 глава

Только с отъездом Конни я понял, что у меня нет друзей. Совсем нет, ни одного. У Конни было много знакомых, но они не общались со мной. Только сейчас я понял, что он делал мне одолжение, жалел, что ли. При любом случае он говорил: «Кто, если не я». Наверное, то же он говорил и обо мне, когда его спрашивали, если спрашивали. Могли и не спросить. Мало кто замечал меня, я как-то поздоровался с учительницей физики, она учила нас два года назад, потом дали новую. Она тоже поздоровалась, а после спросила: «Я вас знаю?» Я сказал, что учился у неё, и делал лучшие лабораторные, она долго прищуривалась, всматривалась, ковыряла старую память, потом улыбнулась и сказала «Да». А я понял, что нет, что она ничего не вспомнила, но тоже сказал «да» и закивал. Меня никто не замечал. Конни как-то сказал, что мне надо в разведчики, он как раз читал тогда про них, и сказал, что я бы отлично подошёл на роль, что в этом деле выгодно быть незапоминающимся. Чтобы тебя ни за что не вспомнили и черты не описали, даже под пытками. «Ни у кого нет такого лица, как у тебя, – говорил Конни, – у тебя лицо, как у всех, но ни у кого такого нет».

Все мои одноклассники жили какой-то своей взрослой жизнью, и только я жил непонятно какой. Непонятно, в каком я находился возрасте. Нет, я понимал, что завтра мне должно стукнуть пятнадцать, но никак не мог ощутить себя в этом. Старшая школа напоминала ярмарку тщеславия, каждый пытался в чём-то да выделиться. Ребята проводили закрытые вечеринки, вступали во всевозможные клубы. Клуб по защите тигров или белых медведей, клуб для любителей моды, техники, авто. В них вступали через знакомых, в общем, я никуда не вступал.

В старшей школе мало кого забирали родители. Каждый день кто-то да сдавал на права, а на следующий день приезжал на новом авто, или старом авто, их с лёгкостью можно было купить на полицейском аукционе за бесценок. Свой автомобиль стал для ребят символом взрослой жизни. Парни на спортивных карах днём подвозили девчонок до школы, а вечерами собирались за городом на гонки. Я после школы ехал домой. На всё том же школьном автобусе. На котором добиралось ещё несколько таких же ребят, как и я. Мне тогда казалось, что даже водитель смотрел на нас с сочувствием и подбадривал с каким-то наигранным весельем – ну давай, парень, до завтра/не скучай/ хорошего дня… и всё в этом духе.

Я не просил отца купить мне машину, я вообще редко о чём просил. Я знал, что мне подарят завтра, примерно догадывался. Я думал, это будет какая-нибудь медицинская энциклопедия или очередной инструмент. Весь год я хотел поговорить с отцом, но не знал, как начать. За ужином была брюссельская капуста, батат и мясо на пару. Мать впала в новую зацикленность – она не отходила от плиты, постоянно готовила, а потом убиралась. Да, она постоянно что-то протирала, а потом расстраивалась от отсутствия пыльных поверхностей. Как-то раз она пошла к нашим соседям с полным ведром тряпок и моющих средств. «Я слышала, у вас грязно, – сказала она, – разрешите мне убрать». Больше эти соседи с нами не здоровались, а мама так и не поняла почему.

Отец говорил, что организм человека иногда сам знает, как излечиться, если он подхватит занозу, то со временем сам вытолкнет её. Может, и психика могла самоизлечиваться, я не знал. Но мне кажется, она пыталась, не мама, а её психика, сама по себе, она пыталась избавиться от стресса, успокоить себя. Мы не мешали ей. На столе я заметил коржи. На подоконнике свежие фрукты. «Это на завтра», – сказала мама. Я сообщил отцу, что мне нужно с ним поговорить. Отец сказал то же самое. Мы пошли в мою комнату.