— Новый препарат?
— Ну да. Будем использовать его после операции. Разве Курихара-сэнсэй вам не говорил?
Айко покачала головой, хотя смена препаратов, похоже, не вызвала у нее особых подозрений.
— Говорят, после операции очень пить хочется, — с улыбкой проговорила она.
— Так все говорят. Но все как-то с этим справились — смогли потерпеть. Вот и вы сможете.
— Нет, что вы! Из-за этого я не переживаю.
— Об операции беспокоетесь?
— Как только подумаю о войне… мы тогда столько пережили, что привыкли к страданиям. Так что операция на этом фоне — пустяк.
Горшков с растениями в ее палате прибавилось. Видно, она любила цветы, Эйити часто видел, как она их поливала.
— Кто-нибудь придет в больницу из вашей семьи, когда вас будут оперировать?
— У меня мужа нет, детей тоже. — Айко опять улыбнулась. — Но есть близкие подруги. Они придут.
— Понятно. Ваш муж на войне погиб?
— Да. Он служил на флоте.
«И вы с тех пор одна?» — собрался было спросить Эйити, но сдержался.
— Я хотела… — На ее лице появилось просящее выражение. — Вы не отпустите меня перед операцией из больницы часа на три?
— Отпустить? Сейчас у нас очень важный период. Вдруг вы, не дай бог, простудитесь, что тогда делать? У вас какое-то важное дело?
— Я думала до операции прибраться на могиле мужа.
Эйити взглянул на Айко с удивлением. Прибраться на могиле мужа перед операцией? Это действие казалось ему бесполезным и бессмысленным.
Наступило утро перед операцией.
В палате сестра дала Айко Нагаяме легкое снотворное, сделала инъекцию.
— Теперь не вставайте. У нас были пациенты, которые после этого, думая, что крепко держатся на ногах, вставали и падали.
Подтягивая одеяло к подбородку, Айко улыбнулась и кивнула. Скоро ей предстояло лечь на операционный стол, но она не казалась сильно взволнованной.
— Ты еще не засыпаешь? — Две подруги Айко, сидевшие у изголовья, внимательно посмотрели на нее.
— Пока нет. — Она моргала с натянутой улыбкой. — Вчера было очень забавно. Пришел анестезиолог, молодой доктор, и стал меня осматривать…
— И что?
— И с таким серьезным видом спрашивает: «Сколько вы выпиваете?»
— Я слышала, на пьющих анестезия плохо действует.
Айко кивнула:
— Вот на меня она сразу должна была подействовать… а пока нет.
— Я думаю, это не анестезия. Настоящую тебе дадут в операционной. Ты хорошо спала?
— Да… Мне приснилась школа.
Айко стала вспоминать с подругами, как они учились в женской гимназии Конан.
— Помните нашу старенькую электричку? Мы ездили вместе с мальчишками из Нады. От них потом все время пахло…
— Интересно, что со всеми стало? Все, наверное, замуж вышли, детей нарожали.
— А эти мальчишки все время за нами бегали.
— Точно. Но ничего толком сказать не могли.
— А если мы им что-то говорили, они делались красные как раки и вообще ничего не могли сказать. Такие наивные были школьники, да?
— С нынешними не сравнить. Взять моего сына. Он с девчонками может часами болтать и на родителей внимания не обращает, даже если мы рядом сидим!
— Я засыпаю.
Айко прикрыла глаза, а ее подруги, отойдя к окну, смотрели на небо. День выдался облачный, вдали едва слышно гудели машины и грузовики.
— Жаль, что она не сходила на могилу мужа. Я ей об этом сказала, — прошептала одна подружка другой.
— Мне не нравятся все эти строгости, которые они тут завели. Уж это-то могли ей позволить.
— Правда.
В коридоре послышались шаги. Сестра, которая давала Айко снотворное, вместе с другой сестрой закатила в палату кровать на колесиках.
— Ну что же, Нагаяма-сан! Едем в операционную, — сказала сестра, встав у изголовья Айко. — Расслабьтесь. Сейчас мы вас переложим на эту кровать.
Айко улыбнулась подругам:
— Скоро увидимся.
— Держись! Мы тебя подождем здесь, в палате. Тебе что-нибудь нужно?
— Ничего, — сказала Айко, но, посмотрев на стоящие на полу горшки с цветами, добавила: — Не польете мои цветы?
В операционной шумела вода. С пола смывали пыль и кровь от предыдущей операции. На стеклянном столике медсестры в голубом хирургическом блузоне и большой маской на лице тупо позвякивали скальпели и пинцеты.
— Не волнуйтесь, пожалуйста, — обратился к Айко уже знакомый ей анестезиолог. — Сейчас вы уснете. А когда проснетесь, операция уже закончится. — Он попросил пациентку начать считать.
— Раз. Два. Три, — бормотала Айко еле слышным вялым голосом. Она быстро погрузилась в глубокий сон.
В операционной вновь наступила тишина. Шум воды, в которой отражался свет астральных ламп, лишь подчеркивал повисшее в помещении безмолвие.
Минут через десять появились завотделением Утида, главный хирург, и два ассистента — Курихара и Эйити. На них были белые халаты, одетые поверх резиновых фартуков, и сандалии. Сестра натянула им на руки стерилизованные перчатки, и они встали в ряд перед погруженной в наркоз пациенткой.
— Ну вот, — негромко проговорил завотделением, — начинаем операцию. Все готовы?
— Тонометр, внутривенные катетеры установлены, — отрапортовал Эйити.
Сестра захватила пинцетом ватный тампон, пропитанный настойкой йода, и, не говоря ни слова, провела им по телу Айко.
— Скальпель.
Взяв в правую руку в перчатке электрический скальпель, Утида слегка наклонился вперед. Послышался свистяще-шипящий звук. Вдруг открылась полоска белого жира, и в тот же миг Эйити увидел, как струей ударила темная кровь. Громко крякнув, Курихара перехватил зажимами кровеносные сосуды, а Эйити перетянул их шелковыми нитками.
Иглу внутривенного катетера вставили в вену на ноге Айко, и по резиновой трубке в ее тело стала поступать жидкость, содержащая стимуляторы сердечной деятельности, витамины и адреналин.
— Давление?
— В порядке.
Утида уже разрезал мечевидный отросток грудины и остановил скальпель чуть левее пупочной впадины. Потом вскрыл брюшину.
— Давление, сердце?
— В норме.
Небо затянули облака. В больнице амбулаторные пациенты с утомленным выражением на лицах, как обычно, сидели в ожидании своей очереди; слышались детские голоса, плач младенцев. В палате Айко две ее подруги тихими голосами продолжали переливать из пустого в порожнее.
— И вот он стал тонуть. Этот парень из Нады…
— Он что, плавать не умел?
— Вроде не умел. Такой переполох поднялся… А он, похоже, в самом деле ее любил…
— Разве он не знал, что у Айко уже был жених?
— Кто его знает. И вообще, она почти ничего о нем не знала.
— Ну да. Ребята из Нады тогда были такие…
Она посмотрела на часы на запястье.
— Еще и двух часов не прошло.
Авторучка
Прошло полгода, как кончилась война.
Одзу вернулся в Японию, переплыв то самое черное море, которое видел сквозь сетку дождя, когда его отправили на фронт. Грязный, видавший виды грузовой транспорт был под завязку набит японскими солдатами с такими же, как у Одзу, удрученными лицами, на которых после того, как всех лишили оружия и сорвали знаки отличия с воротников, уже не осталось ни чести, ни достоинства. Изможденные солдаты сидели на палубе, обхватив руками колени.
Этим людям еще повезло, что их взяли в плен войска коммунистического Китая. Жившие с ними в одних казармах солдаты, которых отправили на север Маньчжурии, были захвачены Советской армией и отправлены в Сибирь.
Шел дождь, когда они прибыли в Майдзуру[38]. После проверки в бюро по репатриации солдат посадили в вагоны, больше подходившие для перевозки скота, и отправили по домам.
Во все стороны тянулись выжженные пустоши. Эшелон, в который солдаты набились как сельди в бочку, с тупым скрежетом остановился на вокзале. Взгляду приехавших открылись сгоревшие руины и фигуры мужчин и женщин с вещевыми мешками за спинами.
— Никогда не думал, что до такого дойдет, — прошептал Одзу его приятель, готовый смеяться и плакать одновременно.
Одзу попрощался с ним и с вокзала Осаки отправился домой.
Дом, к счастью, не пострадал от жестоких воздушных налетов, но выглядел запущенным и жалким, совсем не таким, каким рисовался Одзу, когда он вспоминал в казарме о прошлой жизни.
Сад, за которым ухаживал отец, превратился в пустое поле. В земле были нарыты щели и траншеи, где люди спасались от бомбардировок. Огораживавшая дом стена местами обвалилась. Как ему сказали, ее разрушила воздушная волна год назад, когда бомбили расположенный неподалеку авиационный завод.
— В тот день я испугалась до полусмерти, — рассказывала мать, глядя на бывшую прежде садом пустошь, на которой еще лежал снег. — Я услышала такой грохот, будто по металлическому мосту несется экспресс. Тут же дом затрясся, как от землетрясения, и стена стала рушиться у меня на глазах. Отца не было дома, я одна. Я даже до укрытия не смогла добежать.
Хотя Одзу и был солдатом, в Дайрене ему не довелось участвовать в боевых действиях и испытать на себе бомбардировки. Дайрен был стремительно захвачен советскими войсками, которые затем передали его китайским коммунистам. Можно сказать, Одзу повезло во всех отношениях.
Занятия в колледже еще не возобновились. Больше половины зданий в студенческом городке сгорело.
На улицах Осаки и Кобэ стал расцветать черный рынок. Одетые в военную форму бывшие солдаты, подобно Одзу, бродили по ним с вещевыми мешками за плечами в поисках съестного. На лицах людей читались усталость, отсутствие цели и пустота.
Как-то раз Одзу решил заглянуть домой к Хирамэ. Однако то место, где стоял маленький домик, который он хорошо помнил, превратился в обгорелый пустырь. Зимний ветер поднимал пыль среди обломков кирпича и гравия.