Бродяга, подпиравший бетонную стену эстакады, под которой струился грязный ручеек, заснул в той же позе. Рядом солдат на костылях, одетый в белое, растягивал меха аккордеона:

Одзу торопился на станцию, оставив за спиной усталый безрадостный голос. На платформе под мутным фонарем достал авторучку. Она совсем не выгорела, осталась такой же, как в тот день, когда он получил ее от Айко. Только на золотом пере присохло черное чернильное пятнышко.

Перелистывая записную книжку, Одзу просмотрел страницы, где были адреса. Увидел свои имя и адрес, записанные знакомыми каракулями. Поискал имя Айко, но почему-то его там не оказалось.

«Рапорт рядового первого класса Утиямы после учений.

Сбор в 14:30.

Основные пункты наставлений. Строгая дисциплина и боевой дух».

Такого рода отрывистые бессвязные наброски встречались на страницах записной книжки то тут, то там.

На платформе почти никого не было. Лишь один станционный служащий спустился по лестнице и направился в начало платформы.

«АМУЗДАОКЙА».

Странное слово бросилось в глаза Одзу. Он наклонил голову, глядя на непонятную комбинацию знаков, напоминавшую телеграфный код. И сразу разгадал загадку.

Айко Адзума. Хирамэ написал ее имя задом наперед. Было в этом что-то трогательное. Он опасался, что его записная книжка может оказаться в руках командира отделения или кого-нибудь из «стариков».

«Какой же ты дурак!»

Одзу подумал, что должен во что бы то ни стало вернуть авторучку Айко. АМУЗДАОКЙА. Он обязан передать ей то мучительное чувство, которое испытывал Хирамэ, когда в ожидании новых тычков от старослужащих, таясь от всех, записывал в казарме ее имя в свою книжку.

На станции Нигава последний раз Одзу был три года назад. За это время станция и ее окрестности мало изменились. Напротив все так же протекала узкая речушка с белым каменистым дном, выстроившиеся по обе ее стороны кремового цвета дома, и круглая гора Кабутояма по ту сторону речушки оставались на своем месте.

Дорогу Одзу еще не забыл. Пройдя немного через сосновую рощу, он вышел к пруду. Он помнил, как в пекарне возле станции ему рассказали, что дом семьи Нагаяма прямо у пруда.

Лодок на пруду, производящем зимой унылое впечатление, он не увидел. Видимо, в войну было не до них. У таблички с надписью «Пруд Бэнтэн» и стоявшегося рядом с ней дома вид был совершенно заброшенный.

Кроме того, на доме, где жила Айко, поменялась табличка с фамилией владельцев. Одзу не знал, какое отношение к семейству Нагаяма имеет появившаяся на двери фамилия Утибори.

Побродив несколько минут по округе, Одзу решительно нажал кнопку звонка. Потом еще и еще, но из дома так никто и не вышел. Похоже, там никого не было.

Он вернулся на станцию и раздвинул стеклянную дверь пекарни.

— Кто там? — послышался из глубины помещения слабый, будто со сна, голос. Одзу оглядел магазин, но не обнаружил ни хлеба, ни булочек. Вместо всего этого стоял только велосипед.

Раздвижная перегородка чуть отъехала в сторону, и показалась женщина средних лет.

— Мы больше не печем хлеб, — извиняющимся тоном проговорила она. — Не из чего. Ни муки, ничего пока не можем достать.

— Я к вам не с этим. Там, у пруда, жила семья Нагаяма. Вы не знаете, куда они переехали?

Одзу вдруг вспомнил книжку, которую читал в детстве. Она называлась «Я ищу маму». В ней разлученный с матерью мальчик разыскивал ее, переезжая с места на место. Но всякий раз, когда он приезжал в какой-то город, выяснялось, что мать уехала куда-то еще…

— Нагаяма-сан… Я слышала, он на войне погиб.

— Погиб?

— Ну да. Он вроде на флоте служил.

Память нарисовала загорелое лицо морского кадета в белой форме с кортиком на боку, которого Одзу видел на мосту через Асиягаву.

— Значит, его жена овдовела?

— Точно так. Такая жалость!

— А куда она уехала?

— Наверное, в эвакуацию.

— Ее эвакуировали?

Снова ждет тебя дальняя дорога, подумал Одзу. Давно, возвращаясь от Айко, он бормотал про себя: «Все, хватит! Больше ничего для него делать не буду!»

Но сейчас Одзу казалось, что Хирамэ стоит у него за спиной и, не переставая моргать, просит:

«Эй! Прошу тебя: не говори так! Отвези авторучку туда, где она сейчас. Куда ее эвакуировали».

Женщина из бывшей пекарни пошла за открыткой, присланной Айко. Она вспомнила, что на открытке, которую она получила полтора года назад, был адрес. Адрес того места, куда эвакуировалась Айко. Оказалось, это городишко Сюдзан к северу от Киото.

Спустя несколько дней после полудня Одзу сел в автобус, который шел из Киото через горы Китаяма. Он направлялся в Сюдзан, где после эвакуации все еще проживала с родителями Айко.

Небо затянули плотные тучи. Время от времени пробивавшееся сквозь них бледное зимнее солнце проливало на горы свои лучи. Когда автобус наконец выбрался из северных пригородов Киото на дорогу, идущую через ущелье, было уже темно. Тянувшиеся по обе стороны дороги горные склоны, на которых еще лежал почерневший снег, густо были покрыты кедром, росшим только в этих местах.

В автобусе было холодно. Несколько угрюмых пассажиров с обреченным видом подскакивали на колдобинах вместе с автобусом. Дорога была извилистая, узкая и никуда не годная. Чувствовалось, что перед ними горы.

Подняв воротник вытертого пальто, Одзу провожал глазами встречавшиеся на пути обледенелые горные речки и стройный кедровый лес.

Они миновали несколько крошечных горных деревушек. Между крытыми соломой и дранкой домишками попадались лесопилки, больше похожие на хлева. Женщины работали там вместе с мужчинами.

Около часа автобус, задыхаясь и пыхтя, полз вверх по горной дороге, пока не добрался до перевала. Одзу все еще не мог представить, что Айко живет в этой унылой и мрачной горной глубинке. Он то и дело засовывал руку в карман, касаясь лежавшей там авторучки.

После перевала дорога пошла вниз, и вскоре в прозрачных солнечных лучах показался лежащий в котловине поселок. Это и был Сюдзан, где жила Айко.

Проехав котловину, автобус оказался на окруженной холмами главной улице, как бы открывавшей вход в долину. Если адрес, полученный Одзу в Нигаве от женщины из пекарни, был правильным, Айко проживала на этой улице рядом с буддийским храмом Дзёсёко.

Старенький автобус оставил Одзу одного и уехал, вздымая пыль. Одзу стал подниматься по склону, ступая по слежавшемуся снегу, который окаймлял дорожку в обеих сторон.

Показались главные ворота храма Дзёсёко. К ним вели каменные ступени, видневшиеся на окруженном лесом склоне. Об истории этого храма Одзу ничего не знал.

Подойдя к стоявшему рядом крестьянскому дому с большими воротами, Одзу взглянул на часы. Начало четвертого. Если он опоздает на обратный автобус в четыре часа, вернуться в Киото уже не получится.

Услышав шаги, привязанный в саду большой черный пес залился злобным лаем.

На лай отъехала в сторону стеклянная дверь, и из дома показалась пожилая женщина в фартуке.

— Извините, это дом Нагаяма? — спросил Одзу.

— К Нагаяме-сан с другой стороны. Вы ее дочь ищите? Она только что ушла в храм. Она там сутры переписывает.

Одзу поблагодарил женщину и стал подниматься по ступенькам к храму. Холодный воздух висел меж деревьями как натянутая тетива. Время от времени резко кричала какая-то птица.

Поднявшись на холм, Одзу увидел пруд и маленькую статую богини Каннон. Крыша храма виднелась еще выше.

Он уже собрался продолжить подъем, когда наверху на ступеньках появилась женщина.

Это была Айко. В простых рабочих шароварах, с фуросики в руках.

— Эй! — окликнул ее Одзу.

Айко остановилась и с подозрением посмотрела на него. На лице ее мелькнуло удивление, и она застыла на месте.

Несколько мгновений они молчали и смотрели друг на друга, она с верхней ступеньки, он — с нижней.

— Я Одзу. Ты меня помнишь? — крикнул он.

— Да, — кивнула она.

— Я искал тебя дома, а мне сказали, что ты пошла в храм… У меня в четыре автобус. Я хотел тебе кое-что передать.

Он опустил руку в карман и медленно стал подниматься по ступенькам.

— Давно не виделись, — сказала Айко с вежливым поклоном.

Айко в своих грубых шароварах ничем не напоминала себя в юности. Пережитые ею невидимые глазу испытания, казалось, отпечатались на ее лице и руках, держащих фуросики.

— Тут такое дело… — начал Одзу и запнулся. — Я слышал, твой муж погиб.

— Да.

— И ты здесь… давно?..

— Да. Мы сюда незадолго до конца войны перебрались.

Бледное солнце снова пробилось сквозь облачную завесу. Откуда-то, плавно снижаясь, прилетела крошечная снежинка. Айко подняла голову, будто собираясь ее поймать, и посмотрела на небо.

— Ты что, и в поле работаешь? — поддавшись импульсу, спросил Одзу, увидев царапины на ее пальцах.

— Отец и мама уже старые. А ты, как я понимаю, тоже был на войне?

Айко посмотрела на армейские башмаки, которые носил Одзу.

Они спустились по каменным ступеням и сели на лавочку у пруда. Мимо пролетела еще одна снежинка, которую откуда-то принес ветер.

— Здесь холодно, — пробормотал Одзу.

— Да. Мы в котловине, и со всех сторон горы.

— Ты изменилась, Айко.

— Не только я. Была долгая война.

— В армии я часто вспоминал школу Нада.

Она улыбнулась и помолчала. Потом тихо выдохнула:

— А та электричка еще ходит?

— Ходит! Только стала еще старее и ползет еле-еле.

— Я очень скучаю — и по электричке, и по нашим местам.

— Мы тогда представить не могли, что с нами такое будет. Такая беззаботная была жизнь!