Он присел на кучу битого кирпича и задумался над своими потерями.

Хирамэ. Его вечно моргающий друг. Представив, что его больше нет в живых, Одзу вдруг не смог сдержать слез, хлынувших из глаз.

Он был неплохим парнем. С неба звезд не хватал, ничего выдающегося, но он был один из самых близких друзей Одзу. «Нет! Он был моим единственным другом», — думал Одзу, вытирая слезы ладонью.

Одзу не находил себе места, пока не возобновились занятия в колледже.

Многие приятели Одзу, такие же репатриированные, лишились крова — их дома сгорели дотла. Узнав, что они подрабатывают, он решил последовать их примеру.

Работы было навалом. Бывшие солдаты объединились в студенческий кооператив. Они закупали на фабриках в Амагасаки и Осаке сомнительного качества мыло, чайники и тостеры и продавали на улице. Все это удивительно хорошо раскупалось. Время было такое — любой товар находил своего покупателя.

Одзу присоединился к друзьям и, закинув рюкзак за плечи, поставлял эти товары на черный рынок. Они паковали сделанное из рыбьего жира мыло в оберточную бумагу, на которой было написано: «Made in USA». По ошибке его принимали за настоящее американское, маркированное Made in U.S.A., и охотно раскупали.

Одзу стал заметной фигурой на черном рынке, приобрел привычку выпивать с друзьями. За обосновавшимися на улицах толкучками пристроились распивочные, отгороженные от народа камышовыми ширмами. Там бывшие солдаты, еще не сбросившие военную форму, накладывали на тарелки жареное китовое мясо и запивали его из стаканов дешевым сакэ.

Вечера Одзу проводил с приятелями в таких распивочных, наблюдая за снующими взад-вперед людьми и потягивая вонючее сакэ. И вспоминал Хирамэ и Айко. Время от времени на толкучки и в распивочные наведывались военные полицейские в белых металлических касках. Они охотились за проститутками.

Как-то в марте, покончив с хлопотами, Одзу, как обычно, заглянул с приятелями в один из таких «баров» за камышовой ширмой пропустить стаканчик. Вдруг они услышали громкие голоса и звук шагов.

— А что делать, раз есть нечего?!

Раздался топот ног, смешавшийся с возгласами мужчин и женскими криками. В бар вбежали две женщины.

— Облава? — спросил пожилой хозяин. — Американцы? Или наши?

— Наши фараоны, — отвечала одна из женщин. — Нашли у нас рис с черного рынка.

Время от времени полиция совершала рейды на толкучках. Одзу и другим студентам можно было не беспокоиться — они не имели дела с рисом и крупой. Полиция проводила облавы и задерживала тех, кто поставлял на черный рынок рис из крестьянских хозяйств, используя для этого рюкзаки или фуросики.

Женщины закрыли лица косынками и устроились на корточках в уголке, повернувшись спиной к посетителям. Одзу с приятелями встали так, чтобы женщин не было видно, и поглощали жареные пророщенные бобы.

Двое полицейских еще какое-то время топтались по распивычным и, поняв, что в этот раз никого не найдут, удалились.

— Все. Можете выходить.

— Спасибо вам, хозяин.

Не снимая косынок, женщины отряхнули колени, они были в брюках и дали хозяину двадцать иен в благодарность за то, что он укрыл их от полиции.

И тут взгляды Одзу и одной из женщин встретились.

— Ой! — воскликнула она и остановилась. — Одзу-сан!

Это была старшая сестра Хирамэ…

— Я в таком виде! — Она стянула с головы косынку. Ей было неудобно, что на ней мужские брюки. Впрочем, Одзу тоже был в оставшихся с войны поношенной гимнастерке и солдатских брюках. — Я думала, мы больше не увидимся.

— Я ходил к вам домой. Но там весь район выгорел. Как ваша мама?

— Все в порядке. Живет со мной.

Приятель Одзу и женщина, что пришла вместе с сестрой Хирамэ, стояли у входа в «бар» и слушали их разговор.

— Это школьный товарищ моего брата. Тоси-сан! Может, ты пойдешь пока? — сказала сестра Хирамэ.

Когда они остались вдвоем, сестра Хирамэ сказала:

— У нас не очень чисто… но может, вы к нам заглянете? У меня есть одна вещь, принадлежавшая брату. Хочу вам передать.

По эстакаде прогрохотала электричка. Под ней вдоль бетонной стены струился грязный ручеек. Привалившийся к стене бродяга с отсутствующим видом взирал на прохожих.

— Брат, будь он жив, наверное, отругал бы меня… Но когда у тебя мать на руках и помочь некому, тут уж не до нарядов.

Сестра Хирамэ никак не могла избавиться от чувства неудобства за свой наряд и за то, что ей приходится заниматься мелкой спекуляцией. Одзу вспомнил, как она выглядела в тот вечер, когда Хирамэ провожали в армию, как подливала гостям сакэ.

— Я слышал, что он умер на фронте, заболел… Что у него было? — спросил Одзу.

— Воспаление легких. Мы получили письмо от его сослуживца… По его словам, брат умер через два дня после того, как его положили в госпиталь.

— Значит… воспаление легких?

Одзу представил себе Хирамэ с его хилым сложением. Зеленых, неоперившихся первогодков, которых гоняют по холоду под открытым небом, в то время как «старики» греются в бараках у печек.

— В Корее зима, наверное, холодная.

Одзу непроизвольно вздохнул. Зимы в Дайрене стояли суровые, в Корее, видимо, тоже. Это была не просто низкая температура, холод причинял настоящую физическую боль.

— Он старался держаться изо всех сил.

У Одзу не находилось других слов утешения для сестры Хирамэ. По пути она прижимала уголок косынки ко рту, чтобы не разрыдаться.

Они пересекли выгоревший пустырь и направились к тускло освещенному бараку. Его соорудили на месте сгоревшего гаража, от которого остались одни стены, и покрыли оцинкованным железом.

— Мама! — позвала сестра Хирамэ, когда они подошли к бараку. — Мама!

В окно выглянула женщина. Одзу узнал в ней мать Хирамэ, только волосы у нее стали белыми как снег.

— Я вас помню, Одзу-сан! Ведь это вы, Одзу-сан? Лицо женщины скривилось, из глаз брызнули слезы.

Сестра Хирамэ провела Одзу внутрь.

— Мне очень стыдно. Здесь такая грязь…

Она быстро собрала чашки и палочки для еды с низкого столика, отодвинула стоящую рядом переносную печку. На кнопке, приколотой к дощатой стене, висела фотография Хирамэ в рамке.

— Если бы мой мальчик был жив… мы бы до такого не докатились… — ворчала устроившаяся рядом с Одзу женщина.

— Мама! Сколько раз я тебе говорила: какой смысл все это повторять? — повысила голос сестра Хирамэ. — Одзу-сан! Вот вещи, оставшиеся после брата.

Узел на фуросики из линялой клетчатой ткани был туго затянут. Сестра развязала его под тусклой лампочкой, и Одзу увидел костюм и галстук, в которых Хирамэ провожали в армию, и бумажник.

— Есть еще кое-что… Это привез его товарищ. Его репатриировали из Кореи. Они служили вместе.

Одзу непроизвольно протянул ладони к одежде, которую носил друг. Перед глазами встали станция Санномия и одетый в этот костюм Хирамэ, с гордым видом сходящий из вагона на платформу.

— Товарищ привез авторучку и записную книжку брата.

— Авторучку? Можно взглянуть?

— Конечно.

Сестра встала и взяла коробку с маленького столика, стоявшего в углу комнаты, и открыла ее.

— Вот.

Это была та самая авторучка. Ручка, которую он не забудет никогда, даже если бы захотел.

— Да-а, — едва слышно выговорил Одзу. — Хирамэ… много ей писал.

— Возьмите. — Сестра внимательно всматривалась в лицо Одзу, повернутое к ней в профиль. — У нас больше ничего нет, чтобы дать вам на память о нем… Пожалуйста, возьмите, Одзу-сан.

— Но как же…

— Ничего. Думаю, брат был бы рад узнать, что вы ей пользуетесь.

Одзу в знак благодарности поднес авторучку ко лбу и положил во внутренний карман.

— Большое спасибо.

— А может, и записную книжку заберете?

Одзу покачал головой. Он не мог принять эти вещи, еще хранившие запах Хирамэ. Слишком мало вещей от него осталось.

— Нет, в самом деле, — сказала сестра. — У нас эта книжка все время будет напоминать о нем. Тяжело нам будет.

В мерклом свете лампочки Одзу пролистал записную книжку.

Большая часть страниц была пустая. В адресном разделе Хирамэ записывал имена и адреса знакомых. И еще несколько страниц представляли собой подобие дневника.

На одной из страниц Одзу заметил что-то вроде карты.

На ней Хирамэ нарисовал Асиягаву. Одзу расшифровал коряво написанные иероглифы: «сосны», «мостик» и еще «дом Айко».

Одзу взял записную книжку.

Было уже совсем темно, когда Одзу покинул дом Хирамэ, унося с собой авторучку и записную книжку. Над выжженными развалинами гулял ветер. Подняв взгляд к небу, Одзу увидел ярко сверкающие зимние звезды. Невыразимое отчаяние сдавило грудь. Он не мог понять, откуда появилось это безысходное чувство.

«Почему такие хорошие парни, как Хирамэ, должны умирать?»

Одзу переполняло чувство гнева, не находившее выхода. Но не только это вызывало его гнев.

«Почему такие чистые и простые люди, как Хирамэ, должны умирать?»

Но не из этого возникла охватившая его безысходность.

Простой непритязательный парень. Может, немного хитроватый, но носивший где-то в душе чистое чувство первой юношеской любови, которой он так дорожил. Наверное, такие парни есть повсюду. Но этот парень умер на войне, оставив после себя лишь костюм, авторучку и записную книжку.

«Не из-за этого ли… ты… горюешь?» — хотелось прокричать Одзу звездам.

«Я не горюю, если умирает сильный человек или герой. Но я скорблю, когда умирает такой парень, как Хирамэ. И это горе невыносимо именно потому, что подобных ему можно встретить везде».