Он тяжело и театрально вздохнул, изображая моральные сомнения, словно принимает важное и тяжелое решение, которое вовсе не хотел принимать.

– Но это наша земля и наша община! Разве я не прав? Скажите, я прав? Это наша община!

– Это наша община! – в один голос повторили гаринцы.

– И в нашей общине есть законы и есть правда! И мы будем стоять за правду до конца! И мы не допустим обмана и бесчестья. В нашей общине обман должен быть наказан! Разве я не прав? Скажите, обман должен быть наказан?

– Обман должен быть наказан!! – снова откликнулись гаринцы.

– Я всегда говорил вам, что нет ничего важнее доверия! И нет хуже греха, чем злоупотребление доверием брата своего. Как мы наказываем тех, кто злоупотребляет доверием? Скажите, как мы наказываем лжецов?!

– Лжецов бросаем в яму!!

– Верно. Лжецов мы бросаем в яму, – Гарин четыре раза ударил кулаком по перилам – бум-бум-бум-бум! – Вы знаете, что делать?

И все сектанты одновременно хлопнули в ладоши четыре раза – Х-п! – Х-п! – Х-п! – Х-п!

– Как мы наказываем лжецов?! – бум-бум-бум-бум!

– Лжецов бросаем в яму!! – откликнулись люди, и в едином их крике был восторг футбольных фанатов на стадионе. И опять – четыре хлопка – Х-п! – Х-п! – Х-п! – Х-п!

– Как мы наказываем лжецов?! – Гарин кричал так, что на шее и на лбу вздулись вены; он был похож на полководца, который накачивает солдат перед решающим боем. Бум-бум-бум-бум.

– Лжецов бросаем в яму!!

Синхронные удары и хлопки эхом разносились над картофельными полями, и эти четыре такта – бум-бум-бум-бум – отбросили Ли в прошлое, к концертам братьев Волковых, на которых точно такой же ритм вводил всех в состояние болезненного, предобморочного удушья, и в животе, в желудке у нее снова зашевелился холодный крючок, и она зажала уши ладонями, чтобы хоть как-то прервать, остановить накатывающее наваждение.

– И что вы сейчас сделаете?! Скажите мне! Ответьте, что вы сделаете с ними?!

– Лжецов бросаем в яму!

Х-п! – Х-п! – Х-п! – Х-п!

– Тогда чего вы ждете?

Гаринцы выстроились в два ряда, образуя нечто вроде живого коридора, и стали толкать пленников в спины, чтобы те шли быстрее. Все это очень напоминало какой-то абсурдный военный парад или конкурс строевой подготовки – люди в белых одеждах двигались как единый организм, шагали в такт, и через каждые четыре такта хлопали в ладоши – Х-п! – Х-п! – Х-п! – Х-п! – и, скалясь, орали:

– Лжецов бросаем в яму! Лжецов бросаем в яму! Лжецов бросаем в яму!

Яма была недалеко – в пятистах метрах на север, в том самом карьере, к которому Гарин водил Таню в прошлый раз, – это было место для радений. Сектанты подошли к сцене, взошли на настил и подняли деревянный люк – со стороны и не скажешь, что там что-то есть. Двое мужчин крюками подцепили люк и оттащили в сторону. И гаринцы, скандируя, огромным хороводом из сорока человек закружились вокруг ямы. Все это выглядело как веселый, радостный языческий праздник; Илья попытался вырваться, но тут же получил по носу, и двое самых крепких мужиков – те самые, которые оттаскивали люк крюками, – схватили Илью под руки, как пьяного, подтащили к краю и столкнули вниз, в темноту. Ли тоже боролась и даже болевым приемом вывернула руку одному из гаринцев, но остальные тут же накинулись на нее, повалили и стали пинать ногами, а потом, заломив руки, подтащили к яме и скинули. Таня стояла на краю и испуганно озиралась, пока водящие хоровод белые фигуры скандировали и каждое падение праздновали с каким-то бешеным, остервенелым восторгом – точь-в-точь футбольные фанаты, празднующие гол!

– Лжецов бросаем в яму! Лжецов бросаем в яму!

И снова четыре хлопка – Х-п! – Х-п! – Х-п! – Х-п!

Таню столкнули последней, она упала на спину, было почти не больно – мокрая, жидкая глина на дне смягчила удар; яма была неглубокой – метра четыре вниз и около двух диаметром. Наверху снова заулюлюкали, затем вдруг затихли, и Таня почувствовала на лице и на лбу капли влаги. Она не сразу поняла, что в нее плюют. Гаринцы выстроились на краю ямы и в буквальном смысле оплевывали сидящих на дне пленников. Когда и этот ритуал закончился, люк стал медленно наезжать, скрывая от Тани небо.

Прежде чем люк задвинули, Таня успела увидеть, что в яме был кто-то еще – девушка в грязной робе сидела в углу, поджав колени и обняв их руками.

– С вами все в порядке? – спросила Таня, когда все затихло.

– В порядке? – Илья шмыгал носом. – Мы в яме, Тань, какой на хер порядок? Я, блядь, максимально далеко от порядка.

– Илья, ты чего?

– Догадайся, блядь, чего. Мы в жопе.

– Тут девушка в углу.

– Ох, ну зашибись, тут еще кто-то есть?

Глаза чуть привыкли, лунный свет все же проникал сюда сквозь два небольших отверстия в люке, которые, видимо, нужны были для вентиляции, чтобы пленники не задохнулись.

Таня смогла разглядеть девушку, подползла к ней.

– Вам плохо? – спросила она и тут же поймала себя на мысли, какой же это глупый вопрос; человек сидит в яме, конечно же ей плохо. Девушка не шевелилась и не отвечала, и на секунду Таня с ужасом подумала, что она, возможно, мертва.

– Мне холодно, – едва слышно сказала девушка.

Таня через голову стянула с себя кофту и протянула ей.

– Вот, возьмите. Почти сухая. Разве что спину испачкала.

Девушка не шевелилась. Таня помогла ей надеть кофту.

– За что тебя? – спросила Таня.

– Я соврала, – она покачала головой, – сказала, что мне здесь не нравится. Нельзя врать. Он запрещает врать.

Минута прошла в подавленном молчании. Когда кто-то ерзал в темноте, под ногами хлюпала грязь.

– Илья?

– А?

– Подай голос. Не вижу тебя.

– Подаю голос.

Таня подползла к нему.

– Убери руку, дай проверю.

– Аааааай… блин!

– Не сломан. Погоди, у меня салфетки были. Черт, даже их отобрали. – (Пауза). – Как думаешь, записалось?

– Надеюсь. Иначе мы в полной жопе, – он помолчал и вдруг нервно рассмеялся.

– Что? – спросила Таня.

– Чокнутые фанатики сломали мне нос и сбросили в яму, вот что.

– Прости. Прости, я не знала про яму. Я не думала, что будет вот так.

– И че теперь?

Таня молчала.

– Че теперь-то, Тань? А?

– Да не знаю я, дай подумать. – Она терла лоб и вдруг спохватилась. – Ли? – Тишина. – Ли-и-и! Где она? Ее же с нами сбросили.

– Откуда мне знать?

Таня на четвереньках поползла вдоль стены, наткнулась на руку.

– Она здесь. Без сознания.

– Живая хоть? Дышит?

Таня склонилась над Ли, искала пульс на шее. Ли застонала, задвигалась.

– Ты в порядке? – по-английски спросила Таня.

– Не очень. Плечо болит.

– Вывих?

– Не знаю. Просто болит. И голова тоже.

– Дай посмотрю. Да нормально, жить буду. Вы сами как?

– Илье нос сломали.

Пауза.

– Прости меня, я все испортила.

– Да брось ты, сейчас помощи дождемся.

– Помощи, ага, – сказал Илья, услышав слово «help», – теперь молимся, чтобы сигнал был хороший и запись с регистратора улетела твоей подруге, иначе хрен нас найдут.

– Ты же обратил внимание, они регистратор не сорвали? – спросила Таня.

– Не-е-е, – Илья продолжал шмыгать разбитым носом, – когда этот черт свою речь толкал, наш глазок прям на него смотрел. Все четко было.

– А если сигнала не было?

– Сигнал был. Вопрос в том, насколько хороший.

– Даже если они приедут, ну, в смысле менты и эта твоя Ольга, как они нас найдут-то теперь?

– Если запись с регистратора не загрузилась в «облако» – то никак. Говорю же, мы в жопе.

Снова тяжелая пауза. Илья тревожно ерзал в своем углу, грязь хлюпала под ним.

– Простите меня, – сказала Таня.

– За что?

– Я должна была что-то такое предвидеть. Я думала, мы симулируем попытку побега, и тогда он решит, что победил, и…

– Тихо! – Илья вскочил на ноги и встал под двумя лучами лунного света, вскинув голову. Все прислушались. Акустика в яме была гулкая и какая-то потусторонняя, но Таня точно слышала какой-то отдаленный шорох, затем – пиликанье полицейских мигалок. Илья издал победный клич и выматерился, все выдохнули с облегчением. Все, кроме Тани. Она все это время ждала. Ждала, что мать придет и как-то поможет им, что материнское родственное чувство победит ритуальный морок, и она вспомнит о них и придет к яме и хотя бы поговорит с ними, даст понять, что она на их стороне. Но она не пришла. Она была там, Таня видела, как мать вместе со всеми кричит «Лжецов бросаем в яму» и водит хоровод и хлопает в ладоши. Она участвовала в этом и ничего не сделала, чтобы помочь. И хотя Таня к тому моменту уже прочла несколько книг о контроле сознания и психологическом насилии и понимала, как это наивно с ее стороны – надеяться, что мать сама сможет преодолеть и сломать гаринские установки, ей все равно было горько и обидно. И все то время, что они сидели в яме, она вспоминала лицо матери, скандирующей вместе с остальными «лжецов бросаем в яму» и ей было как-то особенно тоскливо.

Звук полицейских машин затих, и еще минут пять или больше, – в яме время двигалось очень медленно, и посчитать, сколько именно они там просидели, было, кажется, невозможно, – они сидели в полной тишине, и Таня чувствовала, как воздух вновь наполнился тревогой, и никто не смеет заговорить, потому что не хочет мешать другим вслушиваться.

И тут – вдали послышались шаги. У Тани отлегло от сердца – кто-то идет. Шаги приближались.

– Вот здесь, – раздался знакомый голос, и Таня сначала не поверила ушам. Это был голос матери. – Нужно сдвинуть люк, – это точно был ее голос.