Голос Марты в голове ничего не ответил.

В Куприне, уже на «новом» мосту их ждал человек – юрист Гарина, Тушин. Он был смуглый, полноватый, с аккуратно подстриженными усами; черные волосы намочены и тщательно зачесаны назад. На нем был костюм военного кроя, и Ли поймала себя на мысли, что он похож на южноамериканского диктатора, правителя какой-нибудь бедной банановой республики, в которой каждые пять лет случается переворот, и ей казалось, что и в глазах Тушина она видит некий трагизм полковника, которого протестующие рано или поздно обязательно повесят на фонаре – для полного сходства не хватало только фуражки, орденов и аксельбантов. Он поприветствовал их с Таней и помог им внести сумки с оборудованием в избу.

Вошел Гарин. Он был одет в новую идеально отглаженную рубаху и льняные штаны со шнурком на поясе и внешне чем-то напоминал ветхозаветного пастуха; ветхозаветность была немного разбавлена очками в тонкой оправе. Борода тщательно подстрижена, голова выбрита – явно готовился. Увидев его, Ли сама удивилась тому, как спокойна была – никакой паники или страха, наоборот – ее вдруг отпустило, потому что она впервые в жизни увидела его настоящим – обычный дед в белой рубахе. Он больше не казался ей огромным и красивым, как раньше, и это ее поразило. Она не могла поверить, что когда-то боготворила этого человека и ради него была готова на все.

– Где мы будем сидеть? – спросила Таня.

Он указал на плетеные кресла в углу.

– Давайте лучше подвинем их к окну, чтобы света побольше. Можете присесть, я посмотрю картинку?

Он сел в кресло, Таня закрепила камеру на штативе, включила.

– Волнуетесь? – спросил Гарин.

– А?

– Руки. У вас руки дрожат.

– Да, есть немного, – она сглотнула.

– А это кто? – Гарин кивнул на Ли и поздоровался с ней: – Здравствуйте.

Не узнал. Слишком изменилась. Да и потом, с чего она взяла, что он должен ее помнить.

– Это моя ассистентка, она отвечает за грим.

– Грим? А разве нам необходим грим?

– Да, если не хотите, чтобы зрители на экране видели ваше лицо, а не блик от софита у вас на лбу.

Он тихо посмеялся, вытер лоб платком.

– И то правда.

– Да не переживайте вы, это быстро. Помажем вас фотофинишем, пособолим брови.

Он улыбнулся.

– Как вы сказали – «пособолим»?

– Да, это мы так говорим. От слова «соболь».

– Как интересно. «Пособолим брови».

– Не, если не хотите, можем и не соболить, конечно.

– Ну, почему же, – он снова рассмеялся, – теперь мне прям интересно, как это выглядит. Так что давайте, мои брови в вашем полном распоряжении, соболите сколько влезет, я разрешаю.

Гарин говорил без умолку, обсуждал с Таней вопросы, просил переставить камеры, чтобы ракурс получше, повыгодней – был так увлечен собственной персоной, что попросту не замечал, как сильно напряжены гостьи. Ли еще раз проверила шокер; проверила, не видно ли его под кофтой – Таня про шокер не знала. Она и сама точно не знала, зачем его купила.

Она взяла косметичку, открыла, подошла к Гарину и стала наносить тональный крем ему на лоб. Сейчас ее ужасно веселило то, что он совершенно ее не узнает и не замечает.

– А давайте я сначала немного расскажу о себе, – сказал Гарин. – Я думаю, это будет логично. И еще, – он смотрел Тане прямо в глаза. – Мое главное требование – вы пустите интервью целиком, без монтажа. Я не хочу, чтобы мои слова извратили. Слишком часто в жизни сталкивался с таким.

– Разумеется, как скажете, – сказала Таня, поправляя ему петличку на воротнике. – Тогда мы просто снимем все на одну камеру, за ней буду стоять лично я. Прослежу, чтобы все записалось, без склеек.

– Постойте, – Гарин улыбнулся. – Я думал, вы сядете в кресло напротив. Как обычно берут интервью. Лицом к лицу.

– О нет, – сказала Таня, – совсем забыла вам сказать. Вопросы буду задавать не я. Я нашла более подходящего интервьюера. Ее зовут Лили. Лили Смит. Вы должны ее помнить. Она ваша бывшая студентка.

Ли опустилась в кресло напротив Гарина.

– Здравствуйте, профессор, – сказала она по-английски.

Секунд тридцать он просто молчал, и Ли казалось, она слышит, как в голове у него скрипят извилины – прикидывает варианты.

Потом улыбнулся – она увидела знакомый скол на переднем зубе; он специально не исправляет зуб, подумала она, потому что уверен, что этот скол придает ему очарования и харизмы.

– Ты изменилась, – наконец сказал он.

И по его голосу и улыбке она отчетливо поняла, что он ее не помнит и лишь делает вид, что узнал. Это было неудивительно – сколько лет прошло, Ли даже не обиделась, они все – его ученики и адепты – всегда были для него расходными материалами, не более. Ли прислушалась к своим чувствам и с удивлением обнаружила, что совершенно спокойна, даже крючок в пищеводе больше не двигался. Когда она летела сюда, когда покупала шокер, ее трясло от злости. Теперь же она смотрела на постаревшего, поседевшего Гарина и чувствовала только одно – недоумение. Это он? Тот самый человек, который много лет калечил студентов в Колумбии? И теперь основал целую коммуну в России. За последние годы она прочла сотни досье в ПОЛК и лично составила не меньше двадцати, в том числе на Гарина. И все же она до сих пор не могла поверить, что этот самодовольный, седой дед обладает таким редким даром – подчинять людей, расчеловечивать их, превращать в рабов.

– Вы меня не помните, но это не страшно, – сказала она. – Я – одна из последних ваших студенток. Ходила на заседания в девяносто восьмом.

Он вскинул брови – вспомнил; сказал по-английски:

– Ты совсем худая была, – голос у него был добрый, отеческий, как будто он на самом деле рассчитывал обыграть их встречу как воссоединение после долгой разлуки. Ли сразу услышала, как сильно русский акцент огрубил его речь; а может, дело было в возрасте, он просто постарел и стал неповоротлив, и ему в целом теперь сложнее говорить и формулировать; сложнее изображать акценты и интонации.

– Да, набрала вес, когда перестала питаться одними бананами и вспомнила про нормальную пищу.

Он ухмыльнулся – снова прикинул варианты и, видимо, понял, что заболтать ее не получится. Посмотрел на стоящую за камерой Таню:

– Татьяна, а вы можете объяснить, зачем все это? На что вы рассчитываете?

– Мы пришли взять интервью, – сказала Ли. – Вы ведь за этим нас позвали.

– Я звал ее, а не тебя.

– Мне кажется, я имею полное право здесь находиться, – сказала она. – Видите ли, в чем дело, последние пятнадцать лет я работала в фонде помощи жертвам культов и собирала досье на таких, как вы. Поэтому, раз уж мы тут собрались, позвольте я задам несколько вопросов. Это не займет много времени.

Ли говорила спокойно и взвешенно, и сама поразилась тому, как раскованно держится при нем. Разве что руки немного дрожали, и Гарин это заметил. Он слегка улыбнулся – почувствовал свою власть.

– Не думаю, что это хорошая идея… – вдруг заговорил Тушин, но Гарин прервал его жестом.

– Гриша, Гриша, где же твое гостеприимство? Мы же сами их пригласили. И хотя Татьяна уже нарушила нашу договоренность, в качестве жеста доброй воли, чтобы доказать свои добрые намерения, я готов сотрудничать. Продолжай, – сказал он Ли по-английски.

Она достала из сумки папку с досье, начала листать.

– В 1999 году сразу несколько студентов обвинили вас в превышении должностных полномочий, в насилии.

– Это вопрос?

– И вы сбежали. Почему?

– Потому что понял, что мои враги побеждают и что даже если вся правда мира будет на моей стороне, меня все равно посадят. Я не хотел, чтобы подлецы и невежды взяли верх.

– То есть вы утверждаете, что обвинения были ложными?

Гарин улыбнулся.

– Конечно. Это был заговор. Ни один из студентов в итоге не смог ничего доказать.

– Это неправда. Они все дали показания.

– Их слова против моих слов. Никаких доказательств, кроме слов, у них не было.

– Но, если обвинения были ложными и доказательств не было, почему вы сбежали? Почему не боролись за то, чтобы очистить свое имя?

– Я боролся. Еще как боролся. Но обстоятельства были против меня, выбор без выбора. Я мог бы остаться и стать узником совести. Но мои ученики меня отговорили.

– Кстати, об учениках. Я – одна из них, и я не помню, чтобы мы вас отговаривали. Я помню, как вы исчезли и бросили нас.

– Я говорю о настоящих учениках. Прости, но ты не была одной из них.

В желудке у Ли дернулся рыболовный крючок. «Он специально так говорит, не реагируй».

Следующие двадцать минут она задавала вопросы о его жизни и карьере в Колумбии, а он спокойно отвечал на них – тут надо было отдать ему должное, он отлично держался и не реагировал на провокации. Но у Ли был большой опыт в таких интервью, она знала, как надо: сначала усыпляешь бдительность, а потом задаешь тот самый вопрос, вопрос-триггер. Обычно это что-то о детстве; лидеры сект всегда очень нервничают, когда понимают, что интервьюер знает о них гораздо больше, чем они полагали; знает о травмах их детства.

– Вы помните 14 марта 1998 года?

– Нет.

– Это был день, когда вы повезли меня смотреть на инсталляцию, а в пути разозлились и вытолкнули из машины. И заставили идти пешком. Это было мое наказание за то, что плохо слушала.

– Нет, не помню.

– Зато я помню. Очень хорошо помню. И не только я. Эрнст Янгер, помните его? Еще один ваш бывший ученик. Он рассказал мне, что вы и с ним такое проделывали, – Ли заметила, как Гарин пальцами вцепился в подлокотник кресло – сработало, он начинает нервничать. – А потом я узнала, что все это было не просто так, что с трассой 63 у вас связано одно неприятное воспоминание.