– Иван Андреич, я с завода, меня Миша зовут. Мы хотим узнать, какая помощь вам требуется.

Колегов продолжил лежать без движения, изредка вздыхая.

– Ну вставай, Ваня, ну люди же пришли, давай на кухню!

Колегова повела меня на кухню их маленькой грязной квартирки, за которой совсем никто не присматривал. Бардак был всюду: в прихожей на вешалке висела, наверное, сразу вся верхняя одежда семейства – и весенняя, и зимняя, и летняя, и огородная, и «на выход». Коридор был завален хламом, вокруг старой стиральной машины, барабан которой лежал отдельно, выросла гора барахла. В кухне – свисающие обои, отклеившиеся у потолка, запыленный торшер, запыленный же холодильник, даже разделочный стол, и тот был в пыли. Чистой была только стопка не до конца распакованных из оберточного картона новых беленьких книг с идиллическим русским пейзажем из непропорционально маленьких берез у огромной церкви о трех куполах на белой мягкой обложке. Называлась книжка «Россия – Родина Елен».

– Это так, коллективный сборник… там моего немного.

– А вы… поэт?

Колегова подняла на меня недоуменный взгляд.

– Так-то самая известная, наверное, в Кряжеве. Лауреат районного конкурса.

– О! Издаетесь?

– Понемногу. Но что об этом… сейчас. Вы же пришли, чтобы предложить нам помощь?

Завод и профсоюз уже запланировали выплаты Колегову – и четыре оклада, и страховку, и что-то из кассы взаимопомощи. Но этого было мало, рак попался запущенный, и часть легкого решено было удалить сразу после химии. Химия тоже требовалась какая-то особенная, нужно было везти Колегова в Москву. Мы обговорили предварительно сумму помощи, требовалось что-то около полумиллиона, и можно было выплачивать эти средства частями.

– Можете деньги мне на карточку перечислять? – спросила Колегова, наливая мне чай в грязную кружку.

– Ну… этот вопрос надо проработать… и мнение Ивана Андреевича узнать бы.

Колегова поставила передо мной кружку, к которой было опасно притрагиваться, достала какое-то поломанное печенье из недр шкафа и отлучилась, прикрыв за собой дверь. Из комнаты почти сразу донесся ее визгливый голос. Я отлил чай в раковину, чтобы не показаться брезгливым, и стал изучать список авторов книги. Там действительно были одни Елены, перечисленные в алфавитном порядке по фамилиям.

Через пару минут Колегова вернулась.

– Иван Андреевич не против, чтобы вся помощь перечислялась мне на карточку.

– Что ж, мы… рассмотрим эту схему действий. Тогда я… пойду.

Колегова вручила мне книжку, старательно выведя какой-то длинный автограф. Мы вышли в прихожую, где Иван Андреевич, превозмогая себя, тщательно и медленно тер пол тряпкой, кое-как закрепленной на швабре.

– Наконец. Встал. Соизволил, – прокомментировала Колегова.

Колегов в ответ принялся оглушительно кашлять, снимая тряпку со швабры.

На улице установился штиль, такое первое весеннее безветрие, которое часто становится предвестником наступающей теплой поры на Севере. В такое время хочется втянуть поглубже воздух – чтобы запомнить его надолго. Но тем вечером над поселком нависло облако вони – той самой, что я почувствовал днем на прогулке с главой. Вонь эта предвещала начало нового витка безумия в поселке. Я мигом представил горящие фуры туалетной бумаги, хищные вороньи крики бабок, отца Арсения, предающего завод анафеме, и Качесова, у которого оба глаза встали на место, чтоб он мог целиться прям по проходной из «сайги».

Набрал номер эколога Германа.

– Ты в поселке?

– Да, в «Красной Шапочке».

– Выйди на улицу. Тут воняет, повсюду. Запах от реки. Надо найти источник. Срочно.

* * *

Тих кряжевский вечер. Ой, как тих. Если бы не завод, монотонно урчащий бумагоделательной машиной в своем чреве, да не редкие пьяные крики дерущихся у «Серого волка», можно было бы подумать, что я оглох.

Шагал из одного конца поселка в другой – от двухэтажного деревянного барака Колеговых до гостиницы. По пути встретил Глашу, которой махнул рукой. Мелькнув фарами, мимо проехал джип Качесова. Здесь все друг друга знают, и я уже начал входить в этот круг.

Разумеется, новость о том, что один из рабочих завода болен раком, мгновенно разнесется по поселку. Биться против сарафанного радио бессмысленно. Все равно все узнают. Особенно если учесть темперамент и характер супруги Колегова. Конечно, жители будут валить все на дым или на бумажную пыль, тут два варианта мифотворчества. Итак, отныне от жизни рабочего, который и проработал-то на заводе всего три месяца, зависела судьба завода. Колегов нам нужен был живым. Победа над раком, таким образом – это не какая-то высокая цель человечества, а приземленная задача одного отдельно взятого сельского пярщика.

Однако вонь могла перечеркнуть все предыдущие усилия, даже и потенциальную победу над раком. Вонь могла перекрыть и договоры со СМИ, и любые экскурсии жителей, и вообще все.

* * *

Придя домой, открыл книжку Колеговой. Автограф был таким:

Только прочитав это, я понял, что на выходные не уеду. Или не так. Выходных не будет. Река жизни, Всполошня, занимала все мысли. Набрал любимую.

– Мил Мил, я не приеду, билеты сдам.

– Ого. Чего так?

– Да нравится мне тут… Мало того, что тут и без того было нескучно, теперь еще и река воняет, и работники от рака мрут.

– Ты шутишь?

– Какие тут шутки. Погоди, в дверь стучатся.

На пороге стоял Герман, измазанный в грязи.

– Кажется, нашел. У тебя машина есть? А то таксист сказал, что больше туда не поедет…

– Мил, я перезвоню, – сказал я и набрал номер Жоры.

* * *

Через полчаса Жорина «пятнашка» буксовала на раскисшем поле. Комья влажной земли летели во все стороны, как будто не мелкий «жигуль» встрял в грязи, а какая-то армейская техника рыла окопы. Жора сбавил обороты.

– Пешком придется, Миша-джан. А я тут подожду, – Жора закурил, выждал, пока мы выйдем, и уже вслед крикнул: – Каких-нибудь палок с собой захватите!

Через полчаса плавания по ночной грязи Герман остановился.

– Вот оно! – он указал прямоугольный земляной вал. – Это накопитель, такой бассейн для навоза. Видишь, он переполнен? А так быть – что? Не должно.

– То есть эта жижа течет в реку?

– Ну, сейчас мы отследим ее путь для пущей уверенности.

– Как ты это вычислил?

– Проехал мосты вверх по течению, нюхал реку – и установил участок, где начинается вонь. Потом погуглил спутниковую карту. Все.

Ручей коровьего дерьма впадал в реку бурным, журчащим потоком. Оказалось, что Всполошня этой весной обзавелась дюжиной таких притоков.

На следующий день мы с Жорой и Германом ехали во главе колонны из четырех машин с журналистами и операторами к озеру дерьма, которое, как в кратере, расположилось внутри вала. Шел дождь, и это было весьма кстати: ручьи дерьма стали полноводнее и выглядели еще убедительнее.

Директор колхоза – похожий на главу поселка, словно брат-близнец – переминался, стоя по щиколотку в грязи, и готовился говорить с репортерами. Логика его оправданий была такова: в прошлом году на субсидию губернатора были куплены буренки какой-то хорошей голландской породы, и буренки эти, как выяснилось в процессе жизнедеятельности, гадят куда больше наших. Потому навоза скопилось больше обычного, но, если б зима не была такой снежной, то все бы ничего, однако проклятый снег валил безостановочно, всю зиму, и оттого при таянии образовалась большая масса жижи, которая, однако, не пролилась, а стояла ровно по краю вала, и все бы ничего, если б весна была солнечной и жижа испарилась бы постепенно, но, как назло, весна выдалась холодная и дождливая, и оттого потоки дерьма голландских коров пролились в русскую речку Всполошню, из которой воду забирали для нужд поселка и райцентра ниже по течению. Все беды, в общем, свалились на колхоз – и коровы много какали, и дождик сильно лился. К битве с говном и осадками одновременно колхоз оказался не готов.

Почему он молол такую чепуху? Потому что в колхозе не было пярщика. А без пярщика любой колхоз в стране может пойти прахом.

* * *

Я видел пиарщиков, работая в телеке. Люди в белых рубашках, аккуратные, белозубые, с ровными ногтями, люди с коктейлями, где слоями налиты ингредиенты, или не послойно, вот, например, виски сауэр, с правильно мягким лимоном, с нужной температуры льдом, с равномерно взбитым яичным белком, спрыснутый соком поверх пенки для аромата и – обязательно! – в толстодонном стакане, краешек стенки которого смазан цедрой.

У тех пиарщиков есть какое-нибудь английское образование в городе, название которого и не запомнишь, навроде Хайстрагглингшира, или не английское, а какое-нибудь польское, из города с названием-звуком, например Брдыжь. Отчего, кстати, вузы для пиарщиков за кордоном часто расположены не в столицах? Это странно, ведь студентов-пиарщиков в глуши скорее, чем в столице, могут укокошить из-за их высокомерия, потому как именно оно главное в глянцевом варианте профессии: бездельник должен взрастить в себе невероятное высокомерие и тщеславие ради того, чтобы потерять самые зачатки совести, ни за что получать огромные деньги, да еще и считать, что ему кто-то должен доплачивать за выпендреж.

У тех пиарщиков есть форумы и конференции, дорогие, но особенные машины: пиарщики не ездят, например, на крузерах или гелендвагенах, у них бээмвэ или миникуперы, еще у них богатые безликие боссы – корпорации, а в их словарях – куча специальных терминов, которыми они сыплют на советах директоров и никогда – в барах между собой, потому что боятся, что кто-то из коллег поймет, что они и сами-то смысла своих слов не знают.