Маша – незамужняя девушка за тридцать (что, согласно провинциальному укладу, потихоньку переводило ее из разряда девушек на выданье в разряд старых дев) – была классическим секретарем, бойцом невидимого фронта, и неустанно выполняла ту работу, которую, казалось, никто и не подумал бы делать, если бы Маша вдруг куда-то запропастилась. Между тем, не будь ее, работа аппарата губернатора встала бы мгновенно. Маша была из той породы русских женщин, которым, кажется, и дела нет, чем занят мир вокруг, и даже если все будет полыхать адским пламенем, такие Маши будут невозмутимо исполнять свои обязанности. Неудивительно, что Маша досталась нынешнему губеру в наследство от прошлого.

Позвать Машу на встречу оказалось проще простого: во-первых, она сама была родом из Кряжева, во-вторых, у нее попросту отсутствовала личная жизнь. Поэтому в тот же вечер она сидела в единственном панорамном кафе города в единственном же доме-свечке. Из окон было видно сереющую к ночи тайгу, широкую и могучую северную реку и кусок полосы аэропорта на широком увале. Самолеты касались полосы и исчезали за кромкой леса на пригорке.

– Николай Вадимыча на месте почти не бывает, – грустно сказала Маша. – Он все в Москве. Говорят, хочет стать министром МВД.

– И как успехи?

– Кто его знает? Он тут раз в две недели на пару дней показывается, каждый раз не в настроении, кричит на всех на совещаниях и улетает обратно.

Я быстро погрузил Машу в скорби и тяготы жизни завода в Кряжеве и решил задавать вопросы напрямую.

– Как вытащить его на завод?

– Никак. Я уже полгода встречу на молокозаводе переношу. А у них там банкротство, они вообще области принадлежат. Николай Вадимыч не едет.

– Полгода?

– Ну вот как назначили его, так и переношу. Говорю же, он в правительстве все время. Но я могу попробовать вписать вас на инвестиционный форум. Сколько надо? Полчаса? Час?

– Толк от этого будет?

– Какие-то распоряжения даст, все направим.

– Нам бы прокурору отписать и Природнадзору.

– Думаю, можно. Вопрос – послушают ли. Они все к нему так, не всерьез.

– Почему?

– Говорю же – он постоянно в правительстве, будет министром, команда у него своя, отсюда брать никого не будет. Начхать ему на нас.

Вообще я бесконечно люблю Машу, коллективную русскую Машу. Она сомкнулась со своими несчастьями и бедами, смирилась уже в детстве, смирение – ее черта, ее плоть. Маша не может соблазнить, сделать пакость или направить по неверному пути; все, что есть Маша, – это труд ее и маленькие ее удовольствия, впрочем, честные и простые, легкие и не порицаемые моралью нигде и никогда. Маша – идеальная жена и мать; даже выпив сверх меры, все, о чем она может говорить – это болото с клюквой. Маша прекрасна. Ее серые, почти бесцветные, полупрозрачные глаза, которые будто пытаются впитать цвет тайги, или ягоды, или озера и все никак не впитают, не усвоят его, не наполнятся; ее неловкая юбка, всегда чуть отстающая от моды, всегда вчерашняя; ее не исполненные изящностью или грацией движения, которые при этом – вся скромность и покой; ее неспособность усвоить собственное положение и полная готовность быть с любым наравне. Господи, ты же создал Россию ради Маши, ради простого и ясного человека, да?

И Мила моя как Маша, они одной породы, и потому я скучаю, и звоню Миле, пока иду к машине Жоры, и говорю: «Прилетай хоть в конце недели, я тут кончусь, мне тут надоело, хоть и весело, то есть мне решительно весело, но без тебя невмоготу», и я беру билеты, и Мила скоро прилетит. Всего-то пара дней.

Иду к машине и думаю, как мы сейчас поедем в «Красную Шапочку», сказочную гостиницу, где утром меня ждет завтрак, на котором эколог постарается задушить меня своими терминами, а Маргарита скажет: «Три яйца, это для Миши» – Маргарита уже знает, что надо три яйца и пошехонского сыра, последнего настоящего пошехонского сыра с еще существующего советского завода, и большую кружку кофе, и белый хлеб с маслом, и вот думаю я о завтраке, а Жора заводит машину и включает песню певца Боки «Молодость»:

Жора опять угадывает с музыкальным сопровождением, и как-то грустно становится и тяжело, и уже даже завтрак не хочется.

* * *

Утром я получил от Маши официальное письмо на бланке губернатора и позвонил Матвею Лукичу, чтоб доложить, что мы званы на инвестиционный форум в конце следующего месяца.

– Миша, вы плохо поняли.

– Наверное. Но что именно, Матвей Лукич?

– Это чиновники. Им надо дать денег.

– Матвей Лукич, у вас уже назначена встреча. Зачем тратиться? К тому же, как мне известно, губер вот-вот уйдет, и вообще в регионе он только отбывает номер перед назначением в министерство…

– Миша, просто дайте денег. Три миллиона ваш бюджет. Работайте. Это не самая сложная задача – дать денег.

– Будет сделано, Матвей Лукич.

На следующий день примчался рекламщик компании Матвея Лукича – Кафельников.

Он вел себя так, будто каждый день открывал фирменные магазины туалетной бумаги и полотенец в поселках вроде Кряжева. Мясистая, щекастая физиономия, здоровые часы на широченном браслете, гладко выбритые щеки и подбородок, неизменная у таких персонажей рубашка поло, – Кафельников излучал уверенность, когда выходил из своей «бэхи», разъезжая по поселку в поисках помещения для аренды магазина.

Больше всего его беспокоили цвета логотипов компании, указанные в брендбуке, беспокоил и шрифт, и кегль, и то, как встанет прилавок тех самых нужных цветов с той самой, выверенной донельзя надписью. За эти важные вопросы отвечал он.

За другую часть важных вопросов – сколько будет стоить продукция, какая именно из ста единиц номенклатуры попадет на полки и в каком количестве – отвечал седой, низкий, в странных, полуразваливающихся кедах, но в дорогом костюме из какой-то поглощающей свет черной ткани, маркетолог Ширшин. Лицо его тоже поглощало свет, и, вкупе с привычкой бормотать, а не говорить, он походил на артхаусное кино, которое смотришь и чувствуешь, что оно тебя презирает и кичится своей невнятностью. Чтобы понять, что именно бормочет Ширшин, какую же мысль пытается передать при помощи осколков слов, надо не только расслышать, что за звуки он извлек, но и перевести их на русский. В большинстве случаев он бормочет по-английски, перемежая термины цифрами, но хотя бы их, к счастью, он произносит по-нашему.

Эти два человека и должны были произвести нечто замечательное для Кряжева, нечто невообразимое для России и спасительное, по мнению акционеров, для завода: открытие первого фирменного магазина туалетной бумаги, полотенец и салфеток. Поскольку они, конечно, не могли справиться с поиском помещения для аренды (Кряжево не соответствовало никаким учебникам, велевшим иметь к магазину отдельный вход, сколько-то квадратных метров и отдельную разгрузочную зону), я свел их с Качесовым, который косил на встрече в «Красной Шапочке» то на одного, то на другого и вообще не мог понять, что же за хуйню мелют эти люди: Кафельников с его восемнадцатью квадратными метрами рекламной поверхности и Ширшин с его проходимостью. Качесов слушал их битый час, в итоге понял, что пацанам просто нужно место под магазин, и повел показывать, что там в Кряжеве вообще есть.

Отправив их блуждать по Кряжеву, мы с Вилесовым пошли в библиотеку, где должно было состояться наше первое распределение грантов. Мысль моя, не отличающаяся оригинальностью и дерзостью, была такова: самым активным противникам завода под предлогом инициативного бюджетирования мы раздадим денег, до ста тысяч рублей на проект. Правил было немного, и все простые:

1. Проект должен быть полезен для жителей поселка.

2. Деньги участникам в руки не даются, все закупки совершает завод.

3. Получатель гранта обязан принять личное участие в его осуществлении.

Жители Кряжева должны были принести заявки с обоснованием расходов, а ответственное жюри (Вилесов, председательница совета ветеранов Бурматова, глава поселка Изъюров и представительница профсоюза – наша Глаша) выбирало лучшие проекты и удостаивало их финансирования.

Защита грантов и отбор их происходили в главной поселковой библиотеке, которой заведовала Галина Владимировна Рочева. Она была легка на уровне человеческого общения и бесконечно уперта в социальном смысле, то бишь я ее сразу, на первой встрече, очаровал, и чашки чая да моих знаний о влюбленностях Тургенева было достаточно, чтоб она распознала во мне человека, с которым можно пить чай еще и еще, но доверия ее ко мне было маловато, чтоб она признала завод за полезное для поселка учреждение. Главным минусом ее было то, что Рочева имела химическое образование, и на нее почти не действовали никакие простецкие убеждения – вроде того, что лигнин и фенол одинаково проявляются в лабораториях Росприроднадзора. Рочева совершенно логично твердила:

– То, что маркеры работают одинаково на лигнин и фенол, вовсе не означает, что у нас в воде из-за вас именно лигнин. Это уловка.

Рочева отняла у меня вечеров пять, но я решил бить врага его же оружием, а Герман помог с поиском аргументации. Оказалось, что нормы содержания фенола в питьевой воде и в промышленных стоках в России отличаются в сто раз. То есть в питьевой воде фенола натурально может быть в сто раз больше, чем в той, которую выбрасывает в реку завод. Таким образом, превышение концентрации фенола в стоках не означает, что эту воду нельзя пить, во всяком случае, по мнению властей. Кроме того, нормы содержания фенола в России ниже, чем в Германии, Голландии и других так называемых развитых странах. То есть мы, русские, благодаря своим законам обязаны сбрасывать в реки воду чище немецкой. Все эти выкладки я приволок Рочевой, которая изумилась, перечитала распечатки и пришла к выводу, что если справедливость и разумность существуют, то точно не в отношении вредных веществ в водных ресурсах нашей необъятной Родины.