Мила захотела принять душ, а я растянулся на кровати и в телефоне еще раз перечитал речь, которую заготовил для Вилесова. Он должен был произнести ее у стелы, после ветеранов и администрации. Упор в речи делался на «детей войны», чтобы завоевать их сердца и дать понять Бурматовой, что мы всеми силами будем укреплять сотрудничество. Мила вышла из душа мокрой.

– Миш, от воды воняет.

А вот это я упустил из виду: предупредить ее, что мыться, вообще-то, нельзя. Вода воняла ровно как речная. Побежал за водой, но питьевую в пятилитровых бутылях раскупили, тогда я вызвонил Качесова, потому что в кафе уже никого не было, тот дал номер повара, который и помог мне с водой. В итоге через двадцать минут я внес в номер кастрюлю с горячей водой, а потом и ведро с холодной. Несчастная, вонючая Мила сидела, завернувшись в полотенце, и плакала.

– И это из-за вашего завода такое? – это уже после процедур спросила.

– Нет, что ты, это колхоз.

– То есть вы не одни тут в реку сливаете?

– Родная, это долго объяснять, пойдем, нам еще на митинг.

На шествие-то мы уже опоздали.

День выдался насыщенный. На митинге в меня тыкал пальцем пограничник, которому мы не выдали грант на пограничный столб. Мила все спрашивала, чего он пальцем на меня указывает каким-то трем мужикам. Вскоре это само по себе прояснилось.

– Ты, может, подумал насчет гранта? – он подошел ко мне прямо в тот момент, когда Вилесов читал речь: «Мы должны помнить о подвиге бойцов, о трудовом подвиге народа в тылу. Как промышленник, как заводчанин, который прошел дорогу от линии до директорского кресла, я с трудом представляю, как дети войны стояли у станков в двенадцать, в четырнадцать лет. И мы можем только радоваться, что в Кряжеве сегодня можем общаться с ними, учиться у них стойкости, трудолюбию, альтруизму, любви к Родине и людям…»

– И вас с праздником. Но решение – не мое, гранты распределяло жюри.

– И че? Ты же мог повлиять, Михаил, мог.

– Послушайте…

– И повлиял. Думаешь, мы не знаем, что ты детским садикам все равно денег дашь? А чем мы… – тут он запнулся, потому что сбился с мысли. – Мы тоже, в общем, важное дело хотим сделать. И для людей. Для памяти. Мы тоже ветераны, понимаешь?

– Мы подумаем.

– Тщательнее думайте, Миша.

Когда он отошел, Мила озвучила мои мысли:

– Он как-то недобро просил подумать. Даже как будто угрожал.

– Ты не переживай, тут люди простые, так общаются.

Митинг завершился. Пока мы проходили через толпу, чтобы отправиться к нашему магазину, Мила удивлялась, сколько людей со мной здороваются.

У магазина уже столпились люди, многие с пакетами и сумками – как я позже выяснил, они ожидали чего-то вроде распродажи, но когда маркетолог и рекламщик перерезали ленту и люди оказались внутри, оказалось, что у нас никаких скидок нет. Библиотекарша Рочева в невежливых выражениях поведала мне о том, что завод, то есть мы, то есть и я в конечном счете, намерены заработать на жителях, раз цены не ниже, чем в «Пятерочке», а везти продукцию нам никуда не приходится. Бурматова, которая, как я видел, хорошо восприняла речь Вилесова, зло посмотрела на меня и прошла мимо. Одна из бабушек, которую я тоже помнил по грантам, коротко бросила мне: «Сволочи», потом обернулась, добавила: «И грабители» и была такова. На Милу все это подействовало удручающе. Маркетолог и рекламщик сели в «бэху» и уехали, оставив нас с еще одной пусть и невеликой, но проблемой. Как только они уехали, ко мне подошел Вилесов.

– Они поставили магазин на баланс завода.

– Твою же…

– Это значит, что лезть не будут. Я же тогда их специально раззадорил, чтоб они сбагрили нам этот проблемный актив.

– Да мы уже огребли.

– Не ссы, мы цены уже меняем.

На обеде Мила молча размышляла о чем-то и выдала:

– Родной, а чем именно ты занимаешься?

– Как сказать… Сельский пяр – так я это определяю.

– А если понятно?

– Вилесов говорит, что это устойчивое развитие.

– А это что такое?

– А это программа ООН, которая придумана, чтобы заколебать промышленников по всему миру. Ты должен заниматься социалкой, экологией, образованием, вообще всем на свете, сертифицироваться, стандартизироваться, обо всем заботиться. И, кажется, еще и победить голод.

– А зачем это все заводу?

– Да вообще все эти пункты – это нормально, там вообще план жизни Советского Союза расписан, за все хорошее против всего плохого. Но сама программа так придумана и подведена под такую сертификацию, чтобы мешать, чтоб мы были как варвары, че-то да не выполнили, а какая-нибудь сраная «Кока-Кола», от которой дохнут, как от курева, выступает как светоч мирового капитализма, гуманного и нежного. Короче, «устойчивое развитие» от ООН – это нормальная штука, завернутая в такой фантик, который есть только у межгалактических компаний.

– Так вы же… все делаете сейчас.

– Делаем, да у нас не хватит ни сил, ни времени за это отчитаться.

Мы отправились на завод, и тут я в очередной раз отметил, как я люблю Милу. «А куда пар девается?» – спросила она, глядя, как наматывается на гигантскую втулку бумажное полотно. Пар – не дым, а именно пар, и сама сообразила, умненькая моя.

После завода сходили на концерт в клуб, где выступали самодеятельные коллективы. Никогда на таких сборных концертах, посвященных 9 Мая, не бывал, потому сделал несколько выводов: во-первых, самодеятельностью в поселках вроде Кряжева заняты только дети и бабушки, причем бабушки много активнее детей, создают коллективы, конкурируют и поражают широтой репертуара; во-вторых, на сборных концертах, посвященных Дню Победы, я могу рыдать от начала и до конца, с небольшим перерывом на Колегову.

Настроение у Милы выровнялось, и я решил для пущего эффекта показать ей строительство пляжа. Там уже очистили от кустов площадку, осталось дождаться, когда вода еще немного сойдет, чтобы углубить дно, насыпать песочка и установить лавки и лежаки. Миле увиденное должно было понравиться, но от воды воняло.

– Я этот запах на всю жизнь запомню.

И ведь только кажется, что это могло быть точным итогом дня. То есть уже случилось достаточно всего, чтоб Мила отказалась переехать в Кряжево. Но у меня был еще какой-то призрачный шанс, какая-то идиотская надежда, такая же идиотская, как надежда изменить что-то в Кряжеве в лучшую сторону. Я включил «Поля золота» Стинга, откупорил бутылку вина, достал сыр, поднял бокал и… услышал громкие стоны за стеной. Там шпилили не женщину – сирену, оперную диву – не знаю, но орала так отчаянно, будто речь не об удовольствии или продлении рода, будто само присутствие мужика рядом для нее – пытка. Мы тихо выпили, и даже разговаривать как-то не хотелось, чтобы вдруг не сбить парочку в соседнем номере.

Вскоре они и сами прекратили и начали бубнить, и бубнеж разогнался, всего пара минут – и они уже орут, затем раздается глухой звук, крик, какие-то шлепки, еще крик, уже четко: «Нет», – и потом хлопок дверью, потом какой-то то ли плач, то ли хрип, и вот уже я иду посмотреть, что там такое, открываю соседний номер и вижу голую бабу, в крови, с порезами на руках, на лице и раной на животе. Рядом нож.

Мы принялись оказывать ей помощь – простынями закрыли все раны; впрочем, глубоких, к счастью, не было. Пока я возился, поддерживая Дашу – так ее звали, – и пытался вести диалог, чтоб выяснить, что случилось, Мила вызывала скорую. Даша, несмотря на то, что была в сознании и не сильно пьяна, отвечала плохо, односложно, нехотя и ободрилась, только когда я спросил, кто был с ней.

– Виктор Канев.

– Парень твой?

– Парень… да не мой… женат.

– Он тебя пырнул?

– Он, он.

– Тебе повезло, рана неглубокая.

– Да?

– Да, жить будешь, все будет нормально. А руки да лицо – просто порезы, ерунда. Так, сейчас Мила скорую вызовет и полицию, мы тут с тобой побудем до приезда.

Тут Мила, которая уже вызвала скорую и диктовала свой номер для связи, вскрикнула и отскочила. В дверях стоял здоровенный мужик, весь в крови.

– Даша, Даша, ты как? – он сразу рванул к ней.

– Нет, нет! – прокричала она. – Уйди!

– Мужик, отойди, отойди, ты уже наделал дел.

– Это не я, она сама себя порезала.

– Уйди. Мы уже ментов вызвали.

– Так, так, я понимаю. Да. Я в коридоре подожду.

– Иди лучше на улицу.

Витя послушно ушел и сдался полиции.

Дашу додержали хорошо – потеря крови была невелика.

А Мила до утра не смогла заснуть, попросила купить ей билеты и улетела в первой половине дня. Вот такое 9 Мая было у любимой: вонючий душ, трогательный концерт, порезанная баба и муж, который меняет ценники в магазине туалетной бумаги.

Иногда я пытаюсь посмотреть на нашу жизнь ее глазами и каждый раз изумляюсь: сколько же у нее терпения и закалки, сколько спокойствия. Вот и простыни она сворачивала так, будто уже приходилось ей сворачивать простыни, чтоб остановить кровь.

* * *

Предлагать Миле остаться жить в кряжевской гостинице при таких обстоятельствах было как-то неуместно, и я решил переехать. Нашел себе домишко со скважиной (то есть со своей водой!), с баней и сараем, на шести сотках, с маленьким огородом и семью яблонями. Этот домик за копейки сдавала библиотекарша, которая унаследовала его от умершего в прошлом году брата. Все было сделано за день – собственно, и дел-то было – дать аванс и перенести вещи. Правда, позже пришлось докупить посуды, постельного белья и еще кое-какого барахла. Сюрпризом стала животная нагрузка: в сарае жили две курицы, которые остались от покойного, а забирать их домой, на квартиру, Рочева не хотела.