– Михаил Валерьевич, вы какой-то маленький беспокойный Муссолини… Даже в голосе какая-то опасность.

– Вы против или за?

– Да я давно за все, я уже ничему не удивляюсь. И какие кандидаты у нас есть?

Тут простор был невелик. Вечером я накрыл стол, охладил как следует водку, Рита, по моему заказу, принесла из «Красной Шапочки» закусок. Андрей Жара Сизов, пограничник, сел за стол.

– Миш, а че мы вдвоем?

– Разговор серьезный.

Выпил, выслушал.

– Но я, это, ничего такого не умею же.

– А Дозморов что умеет? Пиздеть и воровать.

– Так-то оно так. Да не выберут его.

– Нам надо, чтоб выбрали тебя. Должен кто-то заниматься поселком. Кто, если не ты? Воин, работяга, местный, в церковь ходишь, причащаешься.

Разлили еще, позвали пацанов, уже совсем по пьяной лавочке, для консультаций. Пришли все три погранца, держали совет, на котором Андрей отвечал невнятно, внимал аргументам за и против, но внимал не полно, к утру, скорее всего, ничего не помнил. Многажды повторенное, самое главное, впрочем, отложилось – он идет баллотироваться в главы поселка. К вечеру очухался и позвонил: «Братка, мне нужна предвыборная программа и эти, афиши».

* * *

Переговоры с потенциальными депутатами отняли три дня. Директор детского садика думал выдвигаться и был на нашей стороне; также еще три действующих депутата были адекватны, а один из них и вовсе работал на заводе.

На оставшихся участках я подобрал тех, кто хорошо себя зарекомендовал в работе с нами и годился в депутаты, то есть мыслил, мог работать с людьми и имел некоторый авторитет. Рочева согласилась, что идея неплохая, и она спуску дуракам не даст, но оставила за собой право нападок на завод, эта оговорка гарантировала ей самостоятельность; Качесов долго косил на меня, потом вывел: «Да в принципе че, маленько любопытно»; Галабурда, тренер, был готов стать депутатом на условиях финансирования его секции – покупка формы детям, поездки на турниры, ничего криминального; Глаша была согласна, потому что ее не спрашивали, она шла в приказном порядке; Бурматова, готовая командовать от рождения, не нуждалась в уговорах.

Проблему составили два участка – на одном просто не было ни единого знакомого мне человека, на втором, в бараках, жила только Колегова. К ней я долго не шел, все высчитывал, продумывал, сколько людей у нас изберутся из имеющихся и смогут ли они составить большинство.

Поэтесса схватилась за голову, когда я пришел.

– Когда-то такое должно было случиться… Если владеешь словом – владеешь сердцами, конечно, конечно… Пора отвечать за это, пора взять на себя крест, это служение.

Я смотрел на ее запыленную кухню, на грязный, в разводах, пол и думал, что лучше бы ее служение началось с уборки. Но что тут скажешь, когда тебе нужен депутат, подойдет и грязнуля поэт, да любой неряха пойдет, лишь бы шанс был. А Колегова шансы имела, она так долго талдычила всем, что она поэт, что все поверили, и в поселке считалось не зазорным, а даже нужным заказать ей стихи на свадьбу или юбилей.

На участке, где у нас вообще не подобралось никого, как раз баллотировался Кудымов. Политтехнолог из меня, конечно, такой же, как пярщик – сельский и дремучий, поэтому я просто нашел другого Кудымова, благо фамилия была в Кряжеве очень распространенной, заплатил ему десять тысяч рублей и благополучно включил его в число кандидатов.

Глаша стала ответственной за подачу документов и бегала, собирая какие-то бумажки. Как только все справки были приняты избирательной комиссией, на улицах поселка мы развесили агитационные плакаты; главный – сразу за всех, где наши кандидаты стояли за спиной у Андрея, а он был наряжен в новенькую пограничную форму. Получилось хорошо: у нас были люди от спорта, от культуры, от производства, от пенсионеров, все ведомые вперед ветераном. На фото не было действующих депутатов из числа наших, они были партийными.

Вполне логично, что меня вызвал на ковер наш областной депутат Кашенцев.

– Меня тут в партии попросили переговорить с вами. Вы, очевидно, затеяли какую-то войну с Дозморовым, но забыли, что у нас есть свои, партийные депутаты и свой кандидат на пост главы.

– Мы посмотрели ваш состав. Прямо скажу – слабо, и у Дозморова есть шансы.

– Вы понимаете, что мы не можем допустить такую ситуацию, когда совет депутатов будет беспартийным?

– Мы же не в политику лезем. Выберутся – вступят, если надо.

– Вы мне даете слово?

– Ну, может, один-два не пойдут. Остальным, опять же, прямо говоря, пофиг.

– Я передам ваши слова партийному руководству нашему и дам обратную связь.

Партийное руководство, получившее от нас три миллиона рублей не так давно, не возражало. Им просто хотелось прояснить ситуацию, так это было подано. Но на улицах Кряжева появились плакаты, содранные с наших, только на фоне флага, и все суровые, в пиджаках. И поверх коллективного портрета шла надпись: «Команда Кашенцева». При этом самого Кашенцева на снимке не было.

Поскольку в недалеком прошлом Кряжева агитацию как-то не было принято вести, мы решили сыграть именно на этом, на личном контакте с людьми. Все, кроме Качесова, отправились лично обходить свои участки. Это было не так сложно: для победы каждому, судя по прошлым выборам, надо было набрать от ста десяти до ста сорока голосов. По сути, они обходили соседей: четыре-пять пятиэтажек или четыре квартала частного сектора – таковы были участки. Мы напечатали много листовок, отрепетировали, как отвечать на самые подлые вопросы, и рекомендовали всем выстраивать диалог так, чтобы побольше говорить о будущем, о том, как должно жить Кряжево.

Дозморов, Кудымов и компания действовали расслабленно, не в пример нам.

Партийные ограничивались странной практикой встреч во дворах, ленились добиваться победы ногами.

Глаша во всю профсоюзную прыть принялась всех строить, страдал даже Качесов, которого она готова была клевать в темечко, чтоб он пошевелился. Косой не знал, куда деваться, и по своей бандитской привычке залег на дно, то есть натурально скрывался от Глаши, не показывался в своей «Красной Шапочке», предпочитал рыбачить или сидеть на даче. Глаша даже утверждала, что, когда она подъехала к его дому, чтобы в очередной раз попытаться понудить его к обходу соседей, Качесов был внутри, там горел свет, но как только Глаша позвонила, то свет выключился, а Качесов через заднюю дверь участка огородами ушел от Глаши. Глаша начала и меня дергать, приходила с отчетами по вечерам, жаловалась на всех, потому что никто, кроме нее, столько усердия не проявлял.

На нее можно было положиться – ясно, что такая комсомолка вынет душу из всех, и процесс у нее не просто под присмотром, а под неусыпным, даже избыточным, контролем. Поэтому с легкой душой я умотал в Испанию. Нас с Милой ждал рейс Москва – Пальма-де-Мальорка.

* * *

Этот год выдался велосипедным. Я убивал икры и бедра и стирал задницу на Куршской косе и на Ольхоне и с опаской относился к любой попытке Милы вновь устроить покатушки.

Но оказалось, что жители Балеарских островов тоже любят крутить педали – и обустроили длинную велодорожку, по которой можно доехать от городка Кан Пастилья, где мы остановились, до порта Пальмы.

На пляже Мила увидела лавку, где можно было арендовать велики, и без всякого сомнения направилась туда. Мила облюбовала тандем, и, пока я докуривал сигарету, обдумывая, как бы загубить эту идею, она уже вывела аппарат на дорогу. Я уступил ей место за рулем, и мы тяжело стартовали: оказалось, что тандем – штука медлительная и неповоротливая.

А вот дорога выгодно отличалась от байкальских горок: это было настоящее велошоссе, с отличным покрытием, без малейшего перепада высот. Крутить педали легко, и можно, если ты сидишь сзади, пялиться по сторонам, и я с удовольствием разглядывал тренировку яхтсменов в полукилометре от берега, думая, как им везет с ветром: он был ровный, не требовалось бесконечно травить или добивать оттяжку гика, каннингем, оттяжку галсового угла, перемещаться в кокпит и обратно; вывесил себе жопу за борт по ветру и терпи, но без неожиданностей, как у нас на водохранилищах Волжского бассейна или на Онеге, где ветер дует со всех сторон разом, и если ты пристроился под бакштаг, то уже через минуту он может стать бейдевиндом, а потом опять зайдет так, что будет уже полный фордевинд, и хорошо, если без внезапной перекидки. Еще я завидовал, какой же у них большой флот: «оптимистов» было десятка четыре, «лазеров» – штук тридцать, были какие-то двойки, неизвестные мне, но ясно, что парус у них – массовый вид спорта.

– Мил Мил, надо на воду выйти.

Так в этот день отменился просмотр центра города. Мы отыскали яхт-клуб и вступили в разговор с каким-то распорядителем, который сначала не понял, что я хочу «лазер», хочу покатать на нем жену, причем все это немедленно и я готов заплатить. Испанец с нескорым образом мысли потребовал от меня «лайсенс», лицензию.

– Ай хэд ноу плэн ту гоу сэйлинг, – и даже если б имел план, то международных парусных прав у меня нет, а российские – просрочены и утеряны лет пять как, но не буду же я говорить, что давно не бывал на воде, а в России никто про права и не спрашивает.

Мужик наклонил голову, недоверчиво посмотрел на меня и указал на невооруженный «лазер»: мачта стояла, но гик лежал отдельно, а руль находился в кокпите. Тестировать меня вздумал. На мое счастье, моя любимая яхта – самая простая по рангоуту и такелажу, там минимум проводок и настроек, «лазер» или «луч» – это лодка для всех, и забыть ее вооружение невозможно. «Финн», например, я бы вооружить не смог, потому что ходил на нем только пару раз – слишком легкий для него; «470» вооружал бы с трудом, вспоминая, как расположить брассы спинакера, куда девать рею, пришлось бы разбираться; какой-нибудь «снайп» я бы вообще не вспомнил; но «лазер»!.. Конечно, через пятнадцать минут я уже сталкивал его с тележки в воду на длинном и удобном слипе, мысленно вспоминая Сергея Комиссарова, лучшего лазериста страны, регаты с участием которого я пересматривал. Усадил Милу перед мачтой, спиной к носу, добрался и галфвиндом вышел в море.