– Иван Андреич, вы же еле выжили. Зачем вам на работу? – напрямую начал я.

– Ну а как можно дома сидеть, когда мужик, когда руки есть… Семья – кто ее кормить будет? – как по учебнику, ответил Колегов. – У меня жена вся в творчестве, сын еще на ноги не встал, что ж я буду сидеть сиднем, их кормить надо.

До меня дошло: он говорил словами, которые вбила ему в голову его благоверная; собственно, и за спину заглядывал, и в окошко глядел, потому что ее высматривал. Пришлось четко ему разъяснить, чем он лично опасен для завода.

– Она мне все равно жизни не даст. Вот не даст. Она в печенках у меня, а деться некуда. Ну куда я, доживать-то. Уж я лучше на завод, честно, все одно помирать невдолге.

– Ох, ё. И так у тебя всю жизнь?

– Да не всю, только как ее встретил. Раньше я не подмечал, да она и много хорошего сделала. Вот я непьющий, например, от нее – всё держала, не давала пить, прям действие у нее на меня такое, магия, лучше и домой не опаздывать, чем ее сердить, какое там пить… Она ж лауреат у меня, стихи пишет, значит, могла бы большим поэтом стать, да вон детей рожала и не поехала учиться в этот институт свой до конца, ну, тут уж закрыл человеку жизнь – соответствуй.

Этот простой мужик, Иван Андреич Колегов, совмещал в себе почти детскую наивность и чувство вины за то, что не дал развить поэтическую карьеру своей бездарной жене; он и не понимал, что она бездарна глубоко, до самого дна души бездарна, но ему много ли надо – в рифму складывает, значит, поэт.

Он боялся жены, и ему было проще переносить тяжесть работы, чем круглосуточный гнет дома.

– Иван Андреич, давай так… выйдешь на работу, тебе сразу дадут отпуск, найдем путевку куда-нибудь в Геленджик.

– А как ее? Она ж со мной захочет, а денег-то и нет почти.

– Скажем, что это профилакторий для раковых больных, здоровым туда нельзя.

– А такое бывает?

– Бывает.

– А как вернусь, на работу пустят?

– Пустят. Только, чтоб она не давила, скажи, что без профилактория в цех нельзя, что у тебя там недобор по массе.

Дело было за малым – убедить Глашу и кадровиков подыграть; последние обнаружили у Колегова неотгулянный отпуск, все сложилось, и несчастный поехал греться на солнце.

Позвонил ему через несколько дней, когда он уже должен был добраться на место.

– Иван Андреевич, вы как?

– Михаил Валерьевич, спасибо большое! Я тут один, как-то диковинно, но хорошо. Сплю без просыпа, в столовой – шведский стол, объедаюсь. Гулял, пальмы смотрел, я ж их не видел никогда, сейчас на катере поплывем, в море, – голос довольный, немного уставший, да и разговаривает не в пример больше обычного.

– Отдыхайте, Иван Андреевич.

– Так точно!

Колегова нашли на лавочке у пляжа. Тромб оторвался, и он так, сидя, глядя на море, и умер, тихо и незаметно для всех. Я переживал, что отправил человека на отдых, а вышло все так, как вышло, будто это я виноват, что Колегова не стало. С другой стороны, он хотя бы задышал и не в цехе, на ходу, отдал Богу душу, а на берегу, слушая плеск волн.

С этого момента супруга, а теперь уже вдова Колегова, наша поэтесса, звонила мне постоянно, раз в неделю, и расспрашивала, как прошел последний наш с ним разговор, и я ей воспроизводил короткий диалог дословно, а она все равно звонила еще и еще, и я ей пересказывал вновь, не добавляя ни единой новой детали.

* * *

В библиотеку продолжали поступать книги, заказанные сверх меры. Рочева все билась со мной, билась за каждый том, за каждые триста рублей, и, чтобы в библиотеке были не только чтиво и детская литература, пришлось раскошелиться. И вот наконец доехали книжки Захара Прилепина – и «Санькя», и «Обитель», и другие, приехала «Кысь» Татьяны Толстой. Мы распаковывали коробки, в каждой проставляли два экслибриса: библиотечный и специальный заводской, отмечающий, что эта книга – подарок завода жителям Кряжева, затем определяли, куда книги ставить – на полку с маркировкой «18+» или на общедоступную. Мы работали не спеша, как и велит субботнее утро. В перерыве чаевничали вприкуску с конфетами, на которых неожиданно сошлись – «Стратосферу» любили мы оба.

Вошел примелькавшийся мне посетитель библиотеки – Василий Ябуров, пенсионер, бывший преподаватель русского языка и литературы, большой поклонник Абрамова и Шергина, с которым мы по весне беседовали пару раз, но после того, как я переехал, Рочева ходила ко мне в гости и сама носила книги, о каких я просил, а с Ябуровым мы уже не виделись, и жаль – это был прелюбопытнейший мужик под шестьдесят лет. У него были больные руки, одна не работала почти, вторая двигалась как-то резко, дергано, что-то было не так с нервом. Когда он перелистывал страницу, то казалось, рискует ее порвать. Ябуров пришел не один, а с младенцем, которого на руки не брал, боясь уронить, потому зашел вместе с коляской.

Рочева без спроса, с нежностью, взяла щекастого, голубоглазого, светленького младенца на руки. Ему было месяца два всего, он еще не держал головы, но глядел так ясно и с таким интересом, что все мы заулыбались. Ябуров с любовью глядел на происходящее, такими же младенчески чистыми глазами.

Рочева принялась его тетехать, показывать библиотеку, и, пока она что-то там ему мурлыкала, Ябуров обратился ко мне:

– Михаил, помните ли о Красном болоте?

– А, да, – я припомнил, что он упоминал о болоте, но тут все о нем говорили, часто походя, так что трудно было держать в голове, кто и что именно говорил.

– Еще в июне думал вам предложить пройтись туда, да вы как-то пропали.

– Да? С удовольствием, если вы готовы.

Мы сговорились, и Ябуров ушел, а Рочева, как мне показалось, смахнула слезу, когда укладывала его внука в коляску, но постаралась скрыть это и светло улыбнулась.

Напрасно я решил, что на Красное болото, площадью больше тысячи квадратных километров, можно сходить как на экскурсию или прогулку. Ябуров зашел за мной затемно, часов в пять утра; он снарядил себя, а потом и меня заставил подготовиться как следует, как к настоящему походу; с собой мы взяли рюкзаки и корзины для грибов, мой проводник думал попутно набрать опят и подберезовиков.

Василий Владимирович оказался ходоком крепким, при движении по ровной подстилке в сосновом бору ногу заносил чуть сбоку, а выйдя к болоту, двигался плавно, но вместе с тем твердо. Маршруты он знал, потому между озерами, по низким травам и кочкарнику мы скоро, часов за пять, достигли сердца болота – группы островов между вытянутыми, созданными ледником, озерами. Острова возвышались над водой всего сантиметров на тридцать и были почти сплошь плоскими, виднелись лишь два пригорка с соснами. «Красным» это гигантское, в тысячу квадратных километров, болото звалось из-за цвета растительности по берегу центральных озер, но сюда доходили не все местные, да и вообще человек бывал тут редко: клюква росла и по границе болота со стороны Кряжева, а отсюда, от озер, всего в пяти-шести километрах, начиналась тайга, которая шла километров двадцать до ближайшего жилья, до деревень. Единственный след человека в болотах – железная дорога, рассекавшая их почти пополам. Дорога эта шла сразу за озерами, уже по твердой таежной почве, и мы слышали ее отзвуки.

Ябуров вывел меня на островок площадью с гектар, к которому шла мелкая твердая коса, остаток ледниковой морены. На островке росло с десяток берез.

– Шляпок триста снимем, Миш, – прикинул Василий Владимирович.

И действительно, грибов было море; море, укрытое травой. Корзину я заполнил в течение получаса, не больше, и думал, что мы соберемся в обратный путь, но это было лишь начало.

Часам к трем мы достигли таежного берега, где расположились на обед. Ябуров, угостившись вареными яйцами, сыром, черным хлебом и огурцом, рассказывал мне о легендах болота. Когда-то здесь, на одном из островов, был монастырь, останки которого мы увидим. Поговаривали, что монахи, которых отсюда изгнали большевики, успели спрятать ризницу, закопали ее где-то неподалеку. Также считалось, что некоторых монахов большевикам ни спугнуть, ни прогнать, ни изловить не удалось, и несколько десятков лет их видели тут, и где-то в болотах, много выше, есть скиты, где они укрывались и к людям не выходили. Поверья живы и сейчас, будто бы к тем монахам пробирались новые, и даже сейчас они могут жить где-то здесь. А в старые времена болота были выше, островов меньше, и пробираться между ними было сложнее, тропы знали немногие, и во время войн и нашествий люди прятались здесь, на самых дальних островах. Бытовала и сказка о перекате – рыбаки верят, что есть здесь такое место, где из верхних озер вода идет в нижние и проходит через порожек, который тоже, как та коса, по которой мы шли, – краешек морены, и там скапливается рыба, и ловить ее проще простого, и ее всегда много, и место это рыбное и зимой, потому что не замерзает.

Мы отправились дальше мимо развалин монастыря, продрались сквозь высокотравье, бесконечную поросль осины, и по узкому перешейку вышли к солонцам. Ябуров достал две пачки соли, высыпал все в яму, я наносил воды в пакете и залил. Мы отошли метров на сто, поставили палатку и начали готовиться ко сну без костра, без горелки; похрустели огурцами, доели хлеб, выпили чаю из термоса. Там и тогда, почему-то вдруг именно с Ябуровым, впервые за долгое время, я решил поговорить откровенно и о себе, и о Миле. Рассказал ему все: и что странная выходит жизнь, и что вижу жену только в путешествиях, и она не хочет приезжать ко мне, и ни ума, ни сердца не приложу, что делать. Я не нуждался ни в совете, ни в оценке, просто надо было выговориться; каждый из нас такое порой чувствует.