Следующая контора, с которой пришлось посложнее, – Лесной попечительский совет. Они проводят аудит, приезжают, проверяют, правда ли ты делаешь макулатурную бумагу из макулатуры, правда ли каждая кипа подписана, то есть на ней указано, откуда она взялась. Например, на кипе – листочек А4, на котором указано: «ИП Иванов, 300 кг».

И такая же штука с целлюлозой: завод должен показать, что он действительно покупает целлюлозу у «хороших» ЦБК. «Хорошие» целлюлозно-бумажные комбинаты – это те, кто не вырубает нещадно реликтовые, старые леса.

Как известно, у нас есть заповедники, национальные парки и заказники – там рубить лес нельзя. Но множество древних, даже девственных порой лесов не отнесено к заповедникам, и их можно арендовать и вырубать. Государству дела нет до этих лесов, они для него обычные. Поскольку государству плевать, тут же объявляются эти канадцы, Лесной попечительский совет, и говорят: а продавать лес из этих лесов вы, товарищи промышленники, лесозаготовители и бумажники, не будете. Русским – на русской земле – это говорят. И товарищи добровольно отказываются рубить арендованный ими лес, чтобы продавать свою бумагу или доски всяким межгалактически богатым компаниям – «Макдоналдсу», «Кока-Коле», «Мерседесу» и прочим, у кого есть в России бизнес. То есть пока ты не заплатишь канадцам, ты не можешь торговать своим, по закону честно вырубленным лесом, с крупнейшими покупателями, тебя просто лишают места на рынке. Вроде бы затея неплохая, кажется, что принуждают лесорубов не трогать самые ценные участки, сохранять биоразнообразие, экосистемы, пчелкам ульи, мишкам мед. Но на деле выходит иначе: лесники рисуют на картах места, которые они не тронут, чаще из других соображений – они добровольно отказываются рубить там, где и так не думали в ближайшие годы работать: туда или дорог нет, или пока нет резона в эту глухомань залезать. А бывает еще и такое, что межгалактически богатые компании, даже в случае нарушений, все равно покупают – но втихаря, со скидками, – тот лес, который якобы никто не рубит. Иногда их ловят, так ловили мебельщиков из Швеции, и они заплатили штраф в Швеции. За русский лес заплатили штраф в Швеции!

Все это черт его знает зачем нам нужно, отчего у нас вообще допускается, и человеку, имеющему представления о формальной логике, должно показаться, что все это – Всемирный фонд природы или Лесной попечительский совет – не нужно вовсе. Тут или государство должно сказать: этот лес не трогать и не рубить, либо его можно рубить, и тогда какого лешего какие-то канадцы берут деньги, когда все равно все либо нарушают, либо плутуют. Я возмущался этой идиотии, а Вилесов меня успокаивал:

– Миш, ну мы же тут дикари, ложки держать не умеем, руками жрем сырое мясо, за своим лесом смотреть не можем. Еще и за нефтью не можем. И никель, и медь, и люминь – ни черта мы нормально сделать не можем без их контроля.

– У тебя ж MBA, заводами за кордоном рулил, и ты тоже дикарь?

– MBA и другие цацки от бизнес-школ – это те же бусики для папуасов. Годятся только чтоб другим папуасам показывать, а льва в пампасах не напугают. Вот хуй бы они со своими MBA тут справились…

Фантастическая способность американцев к созданию кормушек вызывает, конечно, восхищение. Они грабят промышленников на ровном месте, грабят, не выходя на большую дорогу, трясут каждого, до кого дотянутся, и все это – под прикрытием каких-то красивых слов.

Сертификаты Лесного попечительского совета мы тоже получили. Мысль о том, как они лезут к нам, бесила, но не более.

А дальше нам предстояло получить еще и европейскую сертификацию, чтобы торговать в Евросоюзе. Я даже не сразу понял, как все это ловко и крепко придумано. В каждой стране есть свои сертификаты, например, в Германии это «Голубой ангел». Вроде все просто: заплатил десять тысяч евро, прошел аудит, все показал, получай логотип, торгуй. Эти службы контролируют сами государства, и внутри Евросоюза сертификаты признают. То есть если в Германии получил право на логотип, торгуй где хочешь. Так это все описано – просто, коротко, легко. И вот я пишу письмо немцам, мол, давайте и мы получим, страстно желаем у вас торговать. Немцы отвечают: хорошо, замечательно, дорогие партнеры, только чтоб получить логотип, вы уже должны торговать, то есть сначала торгуйте без логотипа, попадите на прилавки, а потом мы вас уже залоготипируем по самое не балуйся, демократично и в срок. Связываемся с немецкими торгашами, мол, возьмите партию, по хорошей цене. Торгаши говорят: «Без логотипа не возьмем, так не положено». «Возьмите даром», – пишем, но нет, так тоже нельзя. То есть все просто: ты можешь торговать, для этого получи логотип, а получить логотип можешь, если уже торгуешь. Тот проклятый Ганс, который это выдумал, наверное, пищал от восторга, что он так качественно замкнул цепочку.

– Миша, не ори… Че ты приходишь и орешь все время про сертификаты? Как будто от этого есть толк, – урезонивал меня Вилесов. – Давай с латышами поговорим? Они же берут у нас бумагу-основу.

Латыши покупали у нас бобины бумаги-основы – трехметровые огромные рулоны, которые потом можно нарезать, спрессовать, нанести тиснение и, собственно, получить готовый продукт. Эти полуфабрикаты латвийская фабрика брала в больших количествах и, откровенно говоря, в нас нуждалась, потому что в Латвии леса, а значит, и бумаги с гулькин хрен. Мы написали драгоценным партнерам, мол, возьмите нашу продукцию, мы у вас ваш рынок отнимать не будем, мы хотим немцам, словакам, полякам, венграм продавать. Латыши ответили: «Мы бы с радостью, уважаемые и любимые партнеры, но никак не можем поставить вас на прилавок, такие законы – страх и ужас, нас накажут, разоримся, никак не можем». Вилесов и Лукич предложили им партнерство: «Давайте с вашими логотипами делать у нас, прибыль поделим». Но и на это последовал отказ.

Тогда я связался со словаками – эти, кажется, даже не поняли, о чем речь, – и с венграми. Венгры все поняли сразу, сказали: «Прилетайте на переговоры в Будапешт». Выходя из аэропорта, я думал о том, что моя работа уже однозначно не пяр и вообще непонятно что; еще полгода назад трудно было бы представить, чтоб я летел к венграм договариваться о торговле туалетной бумагой.

Их звали Ласло и Атилла. С последним я и договаривался о встрече, Атилла говорил по-русски, причем сносно, во всяком случае лучше, чем по-английски. Приняли они меня по-человечески, то есть поначалу мы напились в руин-баре (это когда множество баров собрано в одном: винный, пивной, водочный, коктейльный сосредоточены в одном большом зале, не зале даже, пространстве), и опыт был таким новым, необычным и затягивающим, что к делу мы перешли, только когда до обратного рейса оставалось часов пять.

– Ми можем сделать вам сертификейшн, но это такое дело, которое не все могут делать.

– Это понятно. Чего хотите?

– Ви платите как потом нужно, а сразу платите не офишшиали.

– А. Вот как. И сколько?

– Ви нам шесть тысяч, но нужно только кэш, ми не можем так в банке.

Венгры предложили за взятку поставить нас на прилавок в маленькой сети в какой-то глуши, а дальше пойти по официальному пути. Я обрадовался: есть же порядочные люди, нормальные взяточники, с советской смекалкой, и передал наработки Матвею Лукичу, чтоб тот определил, идем мы по такому пути или нет. Матвей Лукич консультировался с какими-то специалистами (как будто в таких делах действительно есть люди, собаку на том съевшие), но, пока специалисты чесали репу и думали, можно ли за шесть тысяч евро влезть на венгерский рынок, не надувательство ли это, курс валют стал падать, а цена на макулатуру выросла, и возить за кордон такой легкий товар, как бумагу, стало невыгодно. Экспортную программу отложили.

Атилла как-то писал мне потом, но не про бумагу и деньги. Спросил, в Москве ли я и где в столице можно порядочно напиться да снять девочек.

* * *

Я отвлекся от кряжевских дел, причем довольно сильно, и упустил из виду грядущее событие, за которым следовало бы вообще присматривать – выборы главы и совета депутатов поселка. Но, поскольку все кряжевские события имели тенденцию настойчиво напоминать о себе, то и тут зазвонил колокол.

Господин Дозморов, председатель совета депутатов и последний недобитый враг завода, так и оставшийся в тени в истории с Кудымовым, из этой тени даже не вышел, а выскочил.

Дозморов баллотировался в главы поселка, Кудымова и еще пару своих людей он наметил в депутаты. Изъюров имел мало воли, хватки политической не имел вовсе и поэтому думал даже не выставлять свою кандидатуру. Приход Дозморова к власти в поселке означал бы только одно: у нас будут проблемы, пусть и неясного пока масштаба, но будут. О других кандидатах, мне не знакомых, и думать не хотелось: Кряжево уже приучило к тому, что предполагать разумность в любом человеческом существе нельзя, следует работать только с теми, кто уже проверен. Поразмыслив, я решил не дать огню разгореться и пришел к Вилесову с очередным предложением:

– Игорь Дмитрич, нам надо посадить своего главу и своих депутатов.

– Ептыть… Да мы тут прям уже как «Норильский никель»! Свои люди везде.

– Какое предприятие – таков и масштаб. Нам нужна власть в поселке.