– Тебя мент замуж не звал?
– Пока нет.
– А че ты не с ним?
– Он… с женой празднует.
Пауза.
– Как ты понял, что он из полиции?
– По морде.
Пауза.
Последняя её попытка:
– Тут виски есть.
– Давай.
Мы накатываем, потом еще. Она не знает, как много я бухал в этом году и насколько мой организм привык к виски с пивом. Тело уже даже не воспринимает их отдельно. Она пьянеет и, устав, уходит спать, а я спокойно дожидаюсь начала работы транспорта и уезжаю в область, к своим.
В 10 я на месте. От деревни надо идти через заснеженное поле, пешком. Отлично. Глаза тяжелы, но походка легка. Сейчас я увижу Куклу.
Но вижу – только следы пиршества: салатницы, какое-то мясо, недопитый алкоголь и мрачного кинолога Наруто, который сидит и курит анашу прямо в холле, то есть в горнице, терема. Он предлагает дунуть и мне, и я, пыхнув, отправляюсь в свою спальню.
Просыпаюсь в 8 вечера. Хорошо.
Внизу музыка. Спускаюсь.
Бог ты мой. Надо же было ей надеть белую майку без лифчика! Куколка танцует под какую-то электронику, стоя на лавке.
Решиться с ней поговорить. Во чтобы то ни стало. Где анаша?
Так, опять Наруто, опять дунул, потом проснулась Шура, которая спала в комнате, где мы дули, наорала на нас, и выгнала меня, чтобы орать на Наруто уже по отдельной программе.
– Куклапойдемкурить.
– Пойдем.
Кукла почему-то решила мне рассказать свою историю. Про первого парня, футбольного фаната; потом, видимо, в силу возраста у них что-то там пошло не так, теперь она девочка с разбитым сердцем или что-то в этом духе.
– Кукла, но трахаться тебе с кем-то надо?
– Штапич, это не твое дело, но кто тебе сказал, что я не трахаюсь?
– Ты недотраханная какая-то.
– Шел бы ты.
Удачно покурили, чё. Теперь она со мной не разговаривает.
Ничего, отосплюсь – и в бой.
Утром выясняется, что ночью девки, человек 5, решили идти в баню и позвали парней с собой. А я, выходит, пропустил фестиваль сисек. Стало грустно, и я дунул, поиграл в карты и уснул.
К вечеру 3 января мой новый год окончательно приобрел ритм дня сурка. Я периодически ел, дул, но 80 % времени я спал. Видимо, иногда путая комнаты, потому что однажды проснулся от женского крика: «Кто это, блядь?!» Может, я, конечно, и оскотинился настолько, чтобы меня не узнать и бояться. Могло такое быть.
4-го утром мы выехали из терема. 4-го днем я курил в подъезде, глядя на церковь и думая, как же меня угораздило: потерять ключи, остаться без денег и с севшим телефоном.
Я поехал в гостишку, где Хрупкий, Зид и Татарка, теряя человеческий облик, уже который день сидели в прокуренной комнате и играли в настолки. Там я как-то подуспокоился, сыграл в «Монополию», поспал, внимательно пошукал по карманам – и нашел ключи.
19. Псой Короленко и Натсла: «Хорошая и уёбище»
19. Псой Короленко и Натсла: «Хорошая и уёбище»
Впервые в жизни я решил отказаться от мыслей о противоположном поле на какое-то время. Бывшая что-то там себе придумала, начала писать странные смс вроде «Снег идет», но в ее играх я не хотел участвовать. Кукла была ненормальной, психической целью, о которой лучше было бы позабыть: история с кино и бойкот из-за глупой плоской шуточки говорили только о том, что ничего не выйдет. Машка звонила весь декабрь, но потом куда-то пропала. В общем, я решил успокоиться.
Еще я решил меньше пить, но это получалось хуже.
Я съездил к детям, затем провалялся на диване целый день, потягивая вино и читая материалы к биографии Бродского. Я отдыхал душой и мечтал о набережной Неисцелимых.
Так пришел сочельник Рождества. И еще один повод почитать Бродского и его прекрасный многолетний цикл. И про кофейную халву, и про дворец наместника – все прекрасно. Думая о Венеции, я решил перечитать заодно «венецианский» роман Лимонова, самую французскую, так скажем, его вещь, и пересмотреть все фильмы Антониони. К последнему пункту плана я даже приступил, начал с «Идентификации женщины», но тут упал поиск. Прямо в ночь с шестого на седьмое.
«Штапич, прозвони поиск» – так начиналась обычная песня. «Прозвонить» – значит подробно поговорить с заявителем и представить картину, как она есть, в чатике.
Пропала женщина, 37 лет, трое детей. Заявитель – друг, но звонить надо мужу.
Муж говорит о её психологических проблемах – без работы, финансовые проблемы семьи… Говорит, просто взяла и ушла ночью 2 января. 4 дня назад! Заявление в полицию он подал только 5-го, хотя прежде она не пропадала.
Из плюсов поиска – она известна в творческих кругах, и многие готовы серьезно помочь: ориентировки, репортажи по телику, все будет организовано. Супер.
Напрягает только муж.
– Как вы думаете, где она? – спрашиваем у него.
– Думаю, что-то нехорошее случилось, – отвечает этот гениальный человек. – Она не могла вот так от детей уйти.
– Перестаньте. Может, она в больнице, потеряла память… мало ли.
– Она никогда не попадала в переделки никакие, она внимательный человек была.
И везде – это «была»!!! Все глаголы – в прошедшем времени.
Он ее похоронил.
Мысль только одна, без разных версий – это убийство; уверенность – 60 %, это много для первого опроса.
Дальше – больше. Муж не пускает меня домой, на предложение о встрече тоже реагирует отрицательно:
– У меня тут дети, они спрашивают, где мама. Если и я уйду… ну, нет, не пойду я никуда.
Выясняется, что у семьи есть няня, которую он тоже НЕ ВЫЗЫВАЛ, хотя у него куда-то делась жена четыре дня назад. Уже 80 %. «Убийство», – шепчет логика. Телефон няни он не дает. 85 %.
Собираемся на фудкорте нового стеклянного ТЦ у Ленинградки. Штаб подобрался знатный: Жора, Соловьева, Гущин, Хрупкий и другие опытные товарищи. На самом поиске – почти весь костяк. Однако мнение насчет основной версии почти единогласное – убийство.
Но, поскольку убийство мы все равно не можем отработать вполне (могли бы, будь у нас хоть одни погоны и ксива), мы решаем осмотреть всякие местечки поблизости, где удобно припрятать тело, и заодно поклеить ориентировки и попытаться собрать свидетельства, хотя свидетелей найти спустя такое количество времени непросто. Но это все равно работает – мы узнаём, где пропавшая покупала сигареты, куда заходила закидывать деньги на телефон.
Также есть крохотная надежда, что пропавшая могла уехать в два других города, с которыми была связана. Решаем привлечь волонтеров там и отработать знакомства.
Время ночное, да еще и праздничное – оперу, ведущему дело, и звонить бесполезно. Но к одной из поисковых групп, клеящих ориентировку, прямо на улице подходит мужик и, глядя в ориентировку, произносит: «О, моя!» Это опер. Группа утверждает, что он был пьян.
– То есть на ногах не держался?
– Да он еле говорил! Потом, качаясь, ушел в ОВД.
– Ну блять, значит, у нас и завтра опера не будет…
Ночь замечательная, снежная, красивая. Настоящее Рождество. Работа идет, на поиск собирается довольно много людей – все уже свое отпраздновали и соскучились за поисками.
Мы честно доработали, закрыли много полезного – заброшенные гаражи, железные дороги поблизости, подозрительные бесхозные здания. 5 утра, минимум выполнен, все по домам.
Утром появляется картинка жизни пропавшей, гораздо более полная, чем со слов мужа. Старшие дети – от первого брака, и только младший – ребенок от нынешнего мужа. Первый муж подарил пропавшей квартиру в Москве, чтобы она жила с детьми, но она вышла замуж повторно, продала квартиру, чтобы вложить в «бизнес» своего нового мужа – ресторан, который прогорел. В итоге муж работает поваром, получает мало, она не работает вообще, семья по уши в долгах, и долги в основном у самой пропавшей – она занимает у своих друзей, коих много завела еще в молодости.
А молодость у нее связана с двумя городами, как уже выяснилось ранее, куда она и могла бы удрать в случае чего. Но, конечно, все в один голос твердят, что детей бы она не оставила.
Кроме того, друзей у нее – море, и ей точно было куда идти даже с тремя ребятишками на руках.
Мы продолжаем работу – оклейка вокзалов, оповещение полиции, больницы и прочее. Опер, как я и предполагал, трубку не берет.
Мы с Куклой едем на вокзалы. Поскольку одна из шатких версий – отъезд, нужно пробить поезда, и это можно сделать и без опера, в ЛОВД. Теоретически – можно, ведь у них есть база данных по билетам. На практике мы это никогда не использовали.
Заходим к дежурному, я пытаюсь уговорить его: «Пробейте, ищем пропавшую, вот ориентировка…», и т. д. Дежурный – ни в какую. Выходим. «Ебанаты», – говорю. Но Кукла не намерена сдаваться. Она настаивает: надо зайти обратно.
– Штапич, они такие же люди, че у него – мамы нет, сестры? Надо поговорить, дай я его сама уговорю.
Кукла заходит вновь, я плетусь следом. Кукла начинает натуральную жалостливую, почти сиротскую песню:
– У нее три ребенка, куда делась, никто не знает, если свалила, мы хоть время не будем тратить. Опер по делу ниче не делает, а дети не знают, где мама…
Дежурный отворачивается в компьютер и правда пробивает ее по покупке билетов.
– Так. Последние билеты летом брала, Ростов-на-Дону.
Он даже распечатывает и дает нам листок с данными билетов. Я решаю проверить, звоню ее другу, и тот мгновенно подтверждает: «Да. Летом ездила в Ростов с детьми». Кукла становится моим героем, а Казанский – местом, где я отныне буду пробивать все ж/д билеты, и уже через месяц дежурные будут знать меня в лицо. Но это полностью заслуга Куклы, подход которой всегда помогал решать проблемы с людьми.