Впервые за долгое время Беккет вспомнил профессора, который вышвырнул его из больницы. И почувствовал к нему благодарность. Потребовался шок от увольнения и полученная вследствие этого свобода, чтобы найти путь, сделавший его счастливым. Он улыбнулся.

После довольно продолжительного молчания, пока Дарвин обдумывал сказанное, Беккет добавил:

– Я много думал о связи между внутренними проблемами и болезнями. Нередко у меня появлялось чувство, что хронические больные испытывают чувство какой-то вины. В случае Маркса я вижу, как, появившись на свет в роду раввинов и став агрессивным атеистом, в глубине души он борется с чувством вины за предательство иудаизма. Он не пошел по пути отцов, как ему было предначертано.

– Вот как. А что вы думаете обо мне?

– Полагаю, вы сами прекрасно это знаете, не так ли?

Дарвин поворчал. Полли под столом тоже.

– Вам ведь не может быть безразлично, что вы потрясаете веру в религию, которую изначально собирались проповедовать. Вы же хотели стать священником!

Дарвин поворчал. Полли тоже.

– И в чем, по-вашему, выражается это чувство вины?

– Со своей колокольни могу сказать, что не раз наблюдал, как люди, страдающие от невыносимого напряжения, ослабляют его рвотой. Для них с их напастями – будто аварийный люк.

– Именно так по совершенно физическим причинам работает вулкан. Когда напряжение в глубине нарастает до предела, он всегда взрывается и низвергает лаву…

– Замечательный образ.

– Да, но мне неизвестно, чтобы вулканы испытывали какое-либо чувство вины. Это чистая, чудеснейшая физика. У вулкана – бурлящая магма, у меня – бурлящие желудочные соки.

– Разумеется.

– Могу я в этой связи добавить, что речь в данном случае идет о невероятных силах, двигающих целые континенты и вызывающих землетрясения?

Доктор Беккет встал и обошел бильярдный стол. Вернувшись к креслу, он заявил: кто-то должен написать книгу о Марксе. Как бы не вышло так, что левые поверят новому пророку, пойдут за ним и опять станут рабами религии. Социальная справедливость – слишком серьезный вопрос.

– Вы делились с Марксом своими мыслями?

– Нет, боже упаси! Это было бы объявлением войны. Я там для того, чтобы он выздоровел. Насколько еще возможно.

– Звучит не слишком обнадеживающе. Что с ним?

– Вы же знаете, я не могу вам рассказать. Кое-что с легкими. Кое-что с печенью. С кожей. С тошнотой.

Дарвин объявил, что скоро ему нужно лечь, и предложил закончить партию.

– Мне уже все равно не выиграть. Хочу, однако, заметить, что я видел фул. Когда вы топили синий, обе ноги у вас были оторваны от пола. – Дарвин хитро улыбнулся.

Доктор Беккет осмелился усомниться, что при своем росте и под воздействием виски он с такой легкостью мог взлететь.

Полли вылезла из-под стола и заковыляла к хозяину с гостем, молча сидевшим рядом в красных креслах. Положив голову набок, она переводила внимательный взгляд с одного на другого. Дарвин рассеянно ей улыбнулся и сказал, что ему хотелось бы подытожить.

– Я правильно вас понял, дорогой Беккет, Маркс рассказывает историю Ветхого Завета в новой одежке? Владельцы фабрик – египтяне, рабочие – евреи, так? Капитализм – ад, а коммунизм – рай?

– Именно так. Он провозглашает Царство Божие на земле. И революция укладывается в это сравнение, она Страшный Суд, день гнева, dies irae. «Он наполнит землю трупами», – говорится в Библии. Даже чистилище находит свое соответствие в диктатуре пролетариата. Данный промежуточный кровавый период – переход к окончательному мирному состоянию коммунизма. Там будет жарко. Тех, кто не понял, куда идет поезд, пропарят как следует.

– Или сократят на голову.

– Да, так. Кроме того, я не верю в случайность того, что человек, сначала лишенный еврейства, потом родины, вынужденный бежать, не имеющий гражданства, а теперь живущий в изгнании, постоянно твердит об отчужденном человеке.

– А я, держа в руках «Капитал», думал, Маркс ученый. Экономист.

– Он хочет им быть. Частично и является. Этого не отнять. Но собственно экономические места в его сочинении так запутаны и головоломны, что я их не понимаю. Пропагандистские же тексты, напротив, все понимают прекрасно. Там язык образный, ясный. «Манифест коммунистической партии», например, начинается словами: «Призрак бродит по Европе».

– Какой еще призрак?

– Коммунизма. И все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака, утверждает Маркс. Подобными фразами он задает почти библейскую тональность. Читатель чувствует приближение Апокалипсиса. А вам было бы интересно побеседовать с Марксом?

– Боже упаси. Зачем?!

– Такой разговор мог бы, скажем, стимулировать. В конце концов, вы могли бы обсудить великие вопросы человечества. Полагаю, мне вполне по силам организовать такую встречу.

Дарвин взял Библию и сказал:

– Кстати, именно эта книга была со мной во время кругосветного путешествия на «Бигле». Поднимаясь в двадцать два года на борт, каждое слово в ней я принимал за чистую монету.

– О вашем путешествии мне бы очень хотелось узнать побольше.

– У меня осталось несколько экземпляров «Путешествия на «Бигле»». Пройдемте в кабинет. Я подарю вам. Узнаете, что я повидал за те пять лет. Наверное, вам это будет интереснее, чем моя монография об усоногих.

Они вышли из бильярдной. В коридоре доктор Беккет спросил:

– Какое событие тогда произвело на вас самое сильное впечатление?

– Знакомство с жителями острова Огненная Земля. То, что я должен считать этих дикарей своими братьями и сестрами, потрясло меня до основания. И конечно, перевал в Андах. Там, наверху, в окружении каменных гигантов, меня озарило.

Зайдя в кабинет, Дарвин поискал любимое синее перо, нацарапал в книге посвящение, вручил ее Беккету и взял курс прямо на шезлонг. Теперь ему нужно было в положении лежа переварить виски и немного поспать. Иначе у него могли подкоситься ноги, чем он доставил бы домашнему врачу чисто физические хлопоты. Когда доктор с книгой в руке опустил скрипучую дверную ручку, у Дарвина уже закрылись глаза.

Моллюск познания

Моллюск познания

1835

Он в ужасе вскочил. Который час? Почему в лицо так ярко светит солнце? Чарльз сильно вспотел во сне и чувствовал себя разбитым. Схватил стакан с водой. Язык будто высушили на солнце. Гортань горела.

Ему снился сон, и он попытался, с трудом поднимая голову, удержать хотя бы обрывки. Все остальное испарилось.

Перед глазами ясно стояла сцена, которую он видел за мгновение до того, как проснуться. Его отец приплыл на почтовом британском судне в бухту, где стоял на якоре «Бигль». Чарльз уже издалека увидел великолепный корабль с развевающимся британским флагом весьма внушительных размеров. Когда, сманеврировав, корабль бросил якорь в тесной бухте, отец на лодке отправился к «Биглю». Необычное было зрелище: с той стороны, где сидел дородный старик, маленькая лодка так накренилась, что в любую секунду могла перевернуться. Тощий матрос греб из последних сил. Стоило отцу подняться на борт, как он тут же начал крепко ругаться с капитаном. Речь шла о «выдаче сына», как выразился отец, поскольку у того куда более важные дела, чем ходить под парусом вокруг света. Капитан стоял перед ним и нахваливал Чарльза. Он попадает во все, что бы ни оказалось под прицелом, и в зависимости от того, какая добыча падает с неба, ее или жарят, или аккуратно набивают чучело.

Вспомнив эту фразу, Чарльз расхохотался и окончательно проснулся. Пока вода стекала по горлу, он сел повыше, что в раскачивающемся гамаке требовало некоторой сноровки.

Дарвин выглянул из каюты и увидел, что горизонт прям. Качка, тряска, болтанка закончились; судя по всему, все успокоилось. Шквальный ураган превратился в ровный ветер. Улеглась и тошнота. Она находила на него регулярно, с самого 27 декабря 1831 года, когда «Бигль» с десятью пушками на борту вышел из Девонпорта.

С тех пор прошло больше трех лет, но в этом отношении он так и не смог привыкнуть к жизни в открытом море. Что для человека, совершающего кругосветное путешествие, не мелочь. Чарльз хотел бы иметь чуть больше от моряка. Сейчас корабль стоял в надежной гавани маленького острова у южных берегов Чили.

С вялым желудком, который несколько дней кряду видел только воду и замоченный в бренди изюм (рецепт отца), Чарльз выбросил из гамака ноги, испытывая блаженство: ему и на сей раз удалось пережить морскую болезнь. К чему присоединилось облегчение: отец точно в Англии.

Увидев на полу планшет с письмом и пером, он вспомнил, что, подавляя рвотные позывы, как раз сообщал глубоко чтимому им кембриджскому профессору ботаники Стивену Хенслоу о посылке картофеля. Пока тот сушился на бельевой веревке. Профессор сравнит чилийский картофель с английским и выяснит, в каком они состоят родстве. Пытаясь как можно точнее описать свою находку на участке земли, покрытом раздробленными останками моллюсков, Чарльз, наверно, заснул.

Он вышел на палубу. После нескольких дней, проведенных в душной каюте, свежий воздух пьянил, а от вида на хребты Анд захватывало дух. Дымился вулкан Осорно, красивейшая гора, имеющая форму правильного конуса, вся белая от покрывшего ее снега. Вода вокруг «Бигля» пенилась, а по снастям свистел ветер.

Чарльз, глубоко дыша, уселся с корабельными галетами в защищенном месте, возблагодарил Бога за то, что ураган закончился, и принялся следить за огромной полярной чайкой. Буревестник почти метр в длину охотился на мелкую гагару, которая, то взлетая, то заныривая, как могла старалась уйти от хищника. Но чайка покончила с ней одним ударом.