Когда он проснулся, на солнце сверкали горы, а потрескавшиеся каменные слои вершин напоминали корочку размазанного паштета. Чарльзу захотелось есть.

После чашки чая вернулся интерес к одушевленной части мира, и он почесал длинные уши мула. Тот жевал сено и, кажется, был всем доволен. Чарльз решил, что пора выразить признательность к этим темно-коричневым, а то и почти черным существам с широким, полным тазом на тонких ногах, вообще не имеющих мускульной массы, которые умудряются таскать такие тяжести в столь негостеприимной местности.

После завтрака начался спуск. К радости проводников, Чарльз, любуясь роскошными видами, ликовал. Красные, зеленые и совершенно белые осадочные горные породы перемешались с черной лавой. Но все перевешивало облегчение оттого, что они оставили позади обледеневшие высоты. Обнаружив окаменевшие стволы деревьев, Дарвин забыл про усталость. А мулы безропотно несли его сокровища в долину.

Через несколько дней, когда «Бигль» поднял паруса, Чарльз понял, как устал. Четыре недели он не выходил из каюты. Голова была тяжелая, желудок бунтовал, на расстоянии вытянутой руки на всякий случай стояло ведро, а заодно баночка с изюмом. Он брал ягоды по одной, точно как велел отец, и медленно рассасывал на языке, от рвоты покрывшемся ссадинами.

А когда ненастье установилось и в открытом море и шквалистый ветер трепал «Бигль», даже об изюме нечего было думать. Ветер погружал носовую часть корабля под бушующие волны, а напуганный Чарльз, теряя ориентацию, болтался в гамаке. Время от времени его рвало. Потом он выпивал немного воды, а то и глоточек глинтвейна. Бедствие достигло апогея, когда одна попытка немного помыться в положении лежа привела чуть не к обмороку.

Офицеры на палубе, перекрикивая вой ветра, хрипло отдавали команды, а его мысли вертелись вокруг камней, лавы, магмы и окаменелостей. Да что же, ради всего святого, творит эта планета?

Как только станет лучше, он еще основательнее займется науками о Земле, решил Чарльз. Ибо если горы почти незаметно, после бесчисленных толчков поднимаются из воды, неся наверх моллюсков, тогда его ключ к миру – огромные временные пространства, постепенность и постоянные перемены.

А Библия – книга сказок.

Застольная молитва с атеистами

Застольная молитва с атеистами

Когда 8 октября 1881 года, чуть раньше семи, Джозеф объявил ожидаемых гостей, Чарльз и Эмма догадывались, что ужин вряд ли пройдет в расслабленной атмосфере. Если бы зависело от нее, Эмма отказалась бы. Ужин со свободомыслящими? Какой кошмар. И главное – к чему эта жеманная этикетка? Такие люди мыслят отнюдь не свободно, они донельзя твердолобы! Вместо Бога верят в свой разум и почитают его превыше всего на свете. Примерно так говорила Эмма, когда в половине седьмого в сопровождении Джозефа инспектировала накрытый стол. Будем надеяться на плохой английский у немца, кажется какого-то врача из Гессена, тогда, по крайней мере, можно парировать его выпады чем-то туманным и высокопарным. На этом месте Джозеф еле заметно улыбнулся. Ему нравилось, как тонко миссис Дарвин умела укрощать нежелательных посетителей.

У Эммы вошло в привычку перед каждым обедом и ужином обходить столовую, поправляя то стул, то подставку для приборов. Сегодня она распорядилась поставить сервиз с водяными лилиями. Хоть глаза порадовать, сказала урожденная Веджвуд. Взгляд Эммы зацепился за ветвистую серебряную люстру, плохо, по ее мнению, начищенную. Недовольно подняв брови и глубоко вздохнув, она выразила сожаление, что Чарльз, когда несколько дней назад некий Эдвард Биббинс Эвелинг телеграммой попросил его об этой встрече, не смог сказать нет.

«Д-р Бюхнер из Германии сейчас в Лондоне. Может ли он иметь честь в среду или в четверг в любое удобное для Вас время удостоиться беседы? Простите краткость и дерзость просьбы. Э. Б. Эвелинг. PS. Если Ваш ответ будет положительным, может ли присоединиться мой тесть? Ему Вы также сделаете одолжение, поскольку он почитает Ваш труд».

Так звучало нагловатое требование, и Дарвин ответил приглашением на ужин. Он чувствовал себя в известной степени обязанным рвущемуся наверх Эвелингу, который множеством статей и пылких лекций по всему королевству способствовал распространению теории эволюции. Они состояли в переписке. Эвелинг как раз закончил книгу «Дарвин для студентов».

Пока Джозеф в серо-розовой ливрее, черных брюках и белой фрачной рубашке вводил гостей, Эмма, наклонившись к Чарльзу, прошептала, что, чем просвещаться и выслушивать спекуляции по поводу небытия Бога, она бы с бо́льшим удовольствием спокойно поужинала с ним вдвоем. Затем сняла с бороды ворсинку, свидетельствовавшую о недавнем сне под шерстяным пледом.

Мистер Эвелинг так мило поздоровался с хозяйкой дома, что та ненадолго забыла о неприязни. Прекрасно одетый мужчина лет тридцати, вручив ей букет с красивой ленточкой и лучший шоколад, от всей души поблагодарил за приглашение. Поводом просить о встрече, как он объяснил, стал Международный конгресс свободомыслящих, который, как он уже сообщал, сейчас проходит в Лондоне.

Эвелинг повернулся к доктору Бюхнеру, представив его как президента Конгресса и основателя атеистического Союза свободомыслящих Германии.

Переведя взгляд с Эммы на Дарвина, он тепло прибавил, что доктор Бюхнер более двадцати лет пропагандирует материалистическое мировоззрение, прежде всего как автор широко, надо сказать, известных книг, и самым восторженным образом относится к английскому ученому, которого часто, даже очень часто, цитирует.

Бюхнер поклонился – на вкус Эммы, слишком глубоко – и решил, что достиг цели. Он готов на все, перед отъездом в Англию уверял доктор уважаемых людей Дармштадта за своим привычным столиком в ресторане, дабы съездить из Лондона в Кент и пожать наконец руку великому старику Дарвину. И вот свершилось.

Боясь опоздать, они выехали сразу после окончания интереснейшего доклада об истории атеизма, продолжал мистер Эвелинг. Дебаты вели, так сказать, втроем в экипаже, он расскажет после. Самому ему уже невероятно интересно мнение мистера Дарвина по этому вопросу. Кроме того, у него в данном отношении есть планы. Тоже нужно поговорить. Эмма тихо вздохнула. Чарльз без труда интерпретировал ее вздох и попытался успокоить взглядом. Мистер Эвелинг тем временем повернулся к тестю, человеку с таких внушительных размеров бородой, что она задвигала в тень даже бороду самого Дарвина.

– Позвольте представить. Отец моей жены, Карл Маркс.

Голова у Дарвина закружилась и набилась ватой. Сердце, и без того скакавшее целый день, пошло спотыкаться. Маркс «Капитала»? Новый пациент его врача? Он терпеть не мог сюрпризы. Особенно вечером. Они предвещали бессонную ночь. У него сильно запершило в горле, и пришлось как следует откашляться, что покоробило Эмму.

Чарльз представлял себе тестя вообще, пожилого англичанина, которому захотели доставить радость, попотчевав такой компанией. Но теперь за стол сядут не два атеиста – немец и ретивый англичанин, но три, из них – два немца и как минимум один коммунист. Эмма была права. Ему тоже ничего так не хотелось, как провести вечер вдвоем с женой без потрясений. И он закончился бы партией в нарды. Тем более что в вечном списке, который они вели уже много лет, Чарльз начал отставать.

Эмма видела, как ее Чарли пытается найти слова, и не понимала почему. Человек с белой бородой и черными, как вишни, глазами внушал ей надежду – примерно ее возраста, может, чуть моложе, и, наверно, найдет более приятную тему для разговора, чем тот, на кого ставил мистер Эвелинг – хорошо воспитанный господин, с идеальным пробором, но неверующий.

Дарвин пожал Марксу руку, извинился за осипший голос и прохрипел приветствие. Маркс поблагодарил for invitation. Казалось, он немного нервничал. Почти бездвижно – наверно, у него болела и спина – поздоровался с Эммой, удостоившей его мимолетной улыбкой и тут же повернувшейся к священнику Дауна. Повысив голос и произнося каждый слог четче, чем то было необходимо для понимания, она представила его гостям: преподобный Томас Гудвилл. Именно она настояла на приглашении священника в противовес неверующим, и Чарльз, быстро все взвесив, уступил. Гудвилл пришел за несколько минут до остальных гостей, и Эмма таким образом достала из колоды джокер. На присутствие священника в самом деле не рассчитывал ни один из троих.

– Каналья! – вырвалось у Маркса. Слава богу, очень тихо.

Он сощурил близорукие глаза, однако не стал надевать монокль и закашлялся. Мистер Эвелинг с отсутствующим видом смотрел на священника и подкручивал усы, с которыми в минуты раздражения любил консультироваться при помощи длинных пальцев. Доктор Бюхнер тоже заметно удивился, хотя старался этого не показать. Гудвилл же, пожимая троим господам руки, пробормотал, что предвкушает оживленный вечер, на каких уже не раз присутствовал в доме.

По знаку Эммы компания гуськом двинулась в столовую. Расселись. Дарвин попросил Джозефа подать аперитив. Едва очередь дошла до Гудвилла, тот сделал большой глоток, и дворецкий тут же налил ему еще. Тут друг друга знали.

Дарвин поднял рюмку и поприветствовал гостей, а себя, посмотрев на мистера Эвелинга, спросил: что тот задумал? Намеренно подсунул ему этого Маркса? Может, и имя в телеграмме не назвал специально?