Воздержанность является несомненной ирландской чертой. Старая ирландская мудрость гласит: «Можно и недоспать, можно и недоесть. Умеренность – мать здоровья».
Это не новость, подумала Либ, всего лишь болтовня. Беспечный тон оставлял послевкусие.
Пожалуй, стоит напомнить этим столичным интеллектуалам, подзабывшим ирландский язык, что в нашем древнем языке «среда» называется словом, означающим «первый пост», а «пятница» – «второй пост». В оба эти дня по традиции дожидаются, пока нетерпеливое дитя не закричит три раза, и только потом дают ему бутылочку. К вящему нашему удовольствию, слово «четверг» означает «день между постами».
Пожалуй, стоит напомнить этим столичным интеллектуалам, подзабывшим ирландский язык, что в нашем древнем языке «среда» называется словом, означающим «первый пост», а «пятница» – «второй пост». В оба эти дня по традиции дожидаются, пока нетерпеливое дитя не закричит три раза, и только потом дают ему бутылочку. К вящему нашему удовольствию, слово «четверг» означает «день между постами».
Неужели это правда? Не доверяет она этому шутнику. У Берна хватает эрудиции, но иногда он пользуется ею ради потехи.
У наших предков было принято – по ирландскому выражению – держать пост против обидчика или должника, демонстративно голодая у его двери. Говорят, сам святой Патрик с явным успехом держал пост против Создателя на горе в Мейо, названной в его честь. Пристыдив, он заставил Всемогущего даровать ему право судить ирландцев в Судный день. В Индии также протест, выражаемый с помощью голодания у порога, стал настолько распространенным, что наместник короля предлагает запретить его. Что касается крошки мисс О’Доннелл, то автор этой статьи пока не смог определить, отражает ли ее нежелание в течение четырех месяцев съедать завтраки, обеды и ужины какую-то юношескую обиду.
У наших предков было принято – по ирландскому выражению – держать пост против обидчика или должника, демонстративно голодая у его двери. Говорят, сам святой Патрик с явным успехом держал пост против Создателя на горе в Мейо, названной в его честь. Пристыдив, он заставил Всемогущего даровать ему право судить ирландцев в Судный день. В Индии также протест, выражаемый с помощью голодания у порога, стал настолько распространенным, что наместник короля предлагает запретить его. Что касается крошки мисс О’Доннелл, то автор этой статьи пока не смог определить, отражает ли ее нежелание в течение четырех месяцев съедать завтраки, обеды и ужины какую-то юношескую обиду.
Либ захотелось выбросить газету в очаг. Неужели у этого малого совсем нет сердца? Анна – ребенок в беде, а не предмет для шуток в качестве летнего развлечения читателей газеты.
– Что там говорится обо мне, миссис Либ?
– Это не о тебе, Анна, – покачала она головой.
Чтобы отвлечься, Либ просмотрела заголовки, набранные жирным шрифтом, – события мирового масштаба. Всеобщие выборы, объединение Молдавии с Валахией, осада Веракруса, непрекращающееся извержение вулкана на Гавайях.
Никакого толку. Либ эти проблемы не волновали. Персональный уход за больным всегда суживал кругозор, а особенность данного случая усиливала эффект, сжимая ее мир до одной комнатушки.
Свернув газету в плотную трубку, Либ оставила ее на чайном подносе у двери. Потом вновь проверила каждую поверхность, но не потому, что рассчитывала найти тайник, из которого Анна таскает еду во время дежурства монахини, а чтобы чем-то себя занять.
Девочка сидела в ночной сорочке и вязала шерстяной чулок. Может у Анны все-таки быть какая-то невысказанная обида? – размышляла Либ.
– Пора ложиться спать.
Она взбила подушки, придавая им нужную форму, а потом сделала записи.
Когда на дежурство пришла монахиня, Анна уже спала.
Либ считала, что нужно поговорить, хотя женщина противилась любой попытке.
– Прошло пять дней и пять ночей, сестра, а я ничего не заметила. Пожалуйста, ради нашей пациентки, скажите, а вы заметили?
Замявшись, монахиня покачала головой, а потом тихо произнесла:
– Может, потому, что замечать было нечего.
Что она имеет в виду? Тайного кормления не было, потому что Анна действительно живое чудо, благоденствующее на диете из молитв? Либ задыхалась от того неизъяснимого, что витало в этой хижине – да и во всей стране.
– Хочу кое-что сказать, – тщательно подбирая слова, заговорила она. – Это, скорей, не об Анне, а о нас.
Сказанное заинтересовало монахиню.
– О нас?
– Мы здесь для того, чтобы наблюдать, верно? – (Сестра Майкл кивнула.) – Но когда что-то изучаешь, невольно влияешь на это. Когда в целях изучения помещаешь рыбу в резервуар, а растение в горшок, то условия меняются. Между тем, как Анна жила последние четыре месяца, и как живет сейчас – большая разница, вы согласны?
Монахиня лишь наклонила голову набок.
– Это все из-за нас, – проговорила Либ. – Надзор изменил ситуацию, которую мы наблюдаем.
Брови сестры Майкл поднялись, исчезнув за полоской белого полотна.
– Если в прошедшие месяцы в этом доме имело место жульничество, – продолжала Либ, – то наш надзор должен был, начиная с понедельника, положить ему конец. Так что вполне вероятно, что именно мы с вами сейчас не даем Анне питаться.
– Но мы ничего не делаем!
– Кроме того, что каждую минуту следим за ней. Разве мы не пришпилили ее, как бабочку?
Неверный образ – чересчур болезненный.
Монахиня энергично затрясла головой.
– Надеюсь, я ошибаюсь, – сказала Либ. – Но если я права, то ребенок не ест уже пять дней…
Сестра Майкл не сказала: «Этого не может быть» или «Анна не нуждается в пище». Она только произнесла:
– Вы заметили какие-нибудь серьезные изменения в ее состоянии?
– Нет, – призналась Либ. – Ничего такого, на что можно было бы прямо указать.
– Ну, тогда…
– Ну, тогда что, сестра? «Бог в небесах, и в мире все хорошо»? Что мы делаем?
– То, для чего нас наняли, миссис Райт. Не больше и не меньше. – С этими словами монахиня села и загородилась своей священной книгой как баррикадой.
Эта крестьянка, оказавшаяся в доме призрения, без сомнения, добрая душа, с раздражением думала Либ. И вероятно, по-своему умная, если только позволяет себе выходить за рамки, предписанные начальством. «Мы поклялись приносить пользу», – похвалилась как-то сестра Майкл, но какую реальную пользу приносит она здесь? Либ припомнила слова, сказанные мисс Н. одной медсестре, которую она отослала обратно в Лондон после всего лишь двух недель в Шкодере: «На фронте бесполезный человек – помеха».
На кухне началась молитва. О’Доннеллы, Джон Флинн и прислуга уже стояли на коленях, произнося нараспев: «Хлеб наш насущный дай нам днесь», когда Либ проходила мимо них.
Разве эти люди не слышат того, что говорят? А как насчет насущного хлеба для Анны О’Доннелл?
Либ распахнула дверь и вышла в сумрак ночи.
Сон вел ее вперед и вперед, к основанию той скалы, изображенной на священной карточке, наверху которой маячил крест, а под ним пульсировало гигантское красное сердце. Либ надо было подняться по лестнице, прорубленной в скале. Она напрягалась до дрожи в ногах, но, без устали поднимаясь по ступеням, никак не приближалась к вершине.
Проснувшись в темноте, Либ поняла, что сейчас утро субботы.
Подойдя к хижине, она увидела развешанное на кустах белье, еще больше намокшее после вчерашнего дождя.
Сестра Майкл сидела у кровати, следя за подниманием и опусканием хрупкой груди под сбившимся одеялом. Либ в немом вопросе подняла брови.
Монахиня покачала головой.
– Сколько воды она выпила?
– Три ложки, – прошептала сестра Майкл.
Это было не так уж важно – всего-навсего вода.
Монахиня собрала свои вещи и, не сказав больше ни слова, ушла.
По телу Анны медленно перемещался прямоугольник света – правая рука, грудь, левая рука. Неужели дети одиннадцати лет спят так долго, недоумевала Либ. Или это потому, что организм Анны работает без топлива?
В этот момент из кухни пришла Розалин О’Доннелл, и Анна, захлопав глазами, проснулась. Либ отошла к комоду, чтобы не мешать утреннему приветствию.
Женщина стояла между дочерью и бледным лимонным солнцем. Розалин наклонилась, желая заключить ребенка в объятия, но Анна уперлась ладонью в широкую костистую грудь матери.
Розалин О’Доннелл оцепенела.
Анна молча покачала головой.
Розалин О’Доннелл выпрямилась и прикоснулась пальцами к щеке девочки. Выходя из комнаты, она бросила на Либ злобный взгляд.
Либ была потрясена. Ведь она не сделала ничего такого. Разве ее вина, что девочке надоело выносить лицемерное поведение матери? Причастна Розалин О’Доннелл к обману или просто закрывает на него глаза, она по меньшей мере безучастно наблюдает за тем, как ее дочь начинает шестой день поста.
В тот день, возвращаясь в деревню, Либ толкнула заржавевшие ворота кладбища. Ей было любопытно взглянуть на могилу Пэта О’Доннелла.
Могильные плиты были не такими старыми, как она предполагала, – она не нашла надписей раньше 1850-го. Либ решила, что из-за мягкой почвы многие из них накренились, а из-за влажного воздуха обросли мхом.