Либ наблюдала за напряженным лицом Берна. Его пристальный взгляд был устремлен туда, где вдали терялась узкая дорога.

– И вот я написал, что Господь, должно быть, наслал мор на картофель, а англичане устроили голод.

Она была поражена.

– Редактор это напечатал?

Берн, выпучив глаза, заговорил не своим голосом. «Бунт!» – прокричал он. И тогда я отправился в Лондон.

– Работать на этих самых английских негодяев?

Он изобразил удар кинжалом в сердце.

– Как ловко вам удается находить больное место, миссис Райт. Да, в течение месяца я посвящал свой Богом данный талант дебютанткам и скачкам.

Она перестала насмешничать:

– Вы не пожалели усилий.

– В общем, да, в шестнадцать. Потом я заткнулся и получил свои монеты.

Они продолжали идти в молчании. Полли остановилась пощипать траву.

– Вы считаете себя верующим? – спросила Либ.

Очень личный вопрос, но она чувствовала, что они выше банальностей.

Берн кивнул:

– Почему-то все виденные мной горести не до конца вытрясли это из меня. А вы, Элизабет Райт, – настоящая безбожница?

Либ выпрямилась. У него это прозвучало так, будто она какая-то полоумная ведьма, призывающая Люцифера на торфяниках.

– Что дает вам право полагать…

– Вы задали вопрос, мэм, – прервал он ее. – Истинные верующие никогда не спрашивают.

Человек говорил дело.

– Я верю в то, что вижу.

– Значит, ничего, помимо свидетельства ваших органов чувств? – Берн поднял рыжую бровь.

– Метод проб и ошибок. Наука, – ответила Либ. – Только на нее можно полагаться.

– Вас научило этому ваше вдовство?

Краска залила ей всю шею и лицо, дойдя до линии волос.

– Откуда вы берете информацию обо мне? И почему всегда считается, что взгляды женщины основаны на личном опыте?

– Так, значит, война?

Его сообразительность задевала за живое.

– В Шкодере, – начала Либ, – я поймала себя на мысли: «Если Создатель не может предотвратить подобную мерзость, какой от Него толк?»

– А если может, но не желает, то Он дьявол.

– Я никогда так не думала.

– Но думал Юм, – сказал Берн.

Либ не знала этого имени.

– Давно умерший философ, – пояснил он. – В этот тупик заходили и более утонченные умы. Это великая загадка.

Потом какое-то время слышно было лишь постукивание их ботинок по сухой земле и негромкое цоканье копыт Полли.

– Так что же в первую очередь заставило вас отправиться в Крым?

Либ чуть улыбнулась:

– Газетная статья, как ни странно.

– Рассел, в «Таймс»?

– Я не знаю автора…

– Билли Рассел, как и я, из Дублина, – сказал Берн. – Его сообщения с фронта все изменили. Он открыл нам глаза на многое.

– Все эти гниющие заживо люди, – кивнув, проговорила Либ, – и никакой помощи.

– Что было самым ужасным?

Прямота Берна заставила ее вздрогнуть. Но она ответила:

– Канцелярская работа.

– Как это?

– Скажем, чтобы достать солдату койку, нужно отнести заведующему отделением цветной бланк, затем поставщику на подпись, после чего – и только тогда – комиссариат выдает койку, – рассказала Либ. – Для жидкой или мясной диеты, лекарства или даже срочного получения опиата требовалось представить врачу бланки разного цвета и уговорить его составить требование к соответствующему управляющему, а затем подписать бланк у двух других служащих. К этому моменту пациент вполне мог умереть.

– Боже мой!

Либ не припоминала, когда в последний раз ее так внимательно слушали.

– «Произвольные предметы» – так комиссариат называл то, что по определению не поставлялось, поскольку предполагалось, что солдаты имеют эти вещи в своих ранцах, – рубашки, вилки и так далее. Но в некоторых случаях ранцы не разгружались с кораблей.

– Бюрократы… – пробурчал Берн. – Орда бесчувственных маленьких Пилатов, избегающих какой-либо ответственности.

– У нас было три ложки, а накормить надо было сотню раненых. – Ее голос задрожал только на слове «ложки». – Ходил слух о запасе в каком-то буфете, но мы так и не нашли его. В конце концов мисс Найтингейл вручила мне собственный кошелек и послала на рынок купить сотню ложек.

Ирландец хмыкнул.

В тот день Либ была слишком занята, чтобы спросить себя, почему из всех мисс Н. выбрала именно ее. Сейчас она поняла, что дело было не в ее профессиональных навыках, а в надежности. Она подумала, какая это честь – быть выбранной для того поручения, – лучше любой медали, приколотой к плащу.

Они шли молча, оказавшись теперь далеко от деревни.

– Возможно, я дитя или остолоп, но все же я верую, – сказал Уильям Берн. – «Есть многое на свете, друг Горацио…» и так далее.

– Я ни на что такое не намекала…

– Да нет, признаюсь: не могу созерцать ужасы, не прикрываясь утешением.

– О, я бы воспользовалась утешением, если бы было кому меня утешить, – еле слышно произнесла Либ.

Звуки их шагов, цоканье копыт и пронзительный крик птицы, притаившейся в живой изгороди.

– Разве повсюду и во все времена люди не взывали к своему Создателю? – спросил Берн, на миг представ высокопарным и юным.

– А это лишь доказывает, что нам Он нужен, – пробормотала Либ. – Разве сама сила этого стремления не говорит о том, что это, вероятнее всего, только мечта?

– Сильно сказано! – (Либ облизнула губы.) – А как же наши усопшие? – спросил Берн. – Когда чувствуешь, что они не совсем исчезли, – это лишь фантазии?

Либ задохнулась от нахлынувших воспоминаний. Навалившаяся на нее тяжесть, обожаемое бледное тело, еще не остывшее, недвижимое. Ослепнув от слез, она, спотыкаясь, пошла вперед, пытаясь убежать от Берна.

Он догнал ее и взял за локоть.

Либ не понимала, что с ней происходит. Кусая губы, она почувствовала вкус крови.

– Мне так жаль, – сказал он, как будто понимая, в чем дело.

Либ отстранилась от него, обняла себя руками. Слезы стекали с прорезиненной ткани плаща, перекинутого через руку.

– Простите меня. Разговор – мое ремесло, – произнес он. – Но мне следует научиться молчать.

Либ силилась улыбнуться. Она боялась показаться смешной.

Несколько минут, пока они продолжали идти, Берн не открывал рта, словно доказывая, что умеет молчать.

– Я сама не своя, – наконец хрипло произнесла Либ. – Этот случай с Анной… растревожил меня.

Он лишь кивнул.

Из всех людей, с которыми не следовало болтать, – репортер. И все же кто еще на свете поймет ее?

– Я наблюдала за девочкой до рези в глазах. Она не ест, но все-таки жива. Более живая, чем кто бы то ни было.

– Стало быть, она поколебала вашу уверенность? – спросил он. – Почти склонила на свою сторону, несмотря на всю вашу трезвость?

Либ не могла понять, много ли в его словах сарказма.

– Просто не могу взять в толк, что с ней происходит, – ответила она.

– Так позвольте мне попытаться.

– Мистер Берн…

– У меня может быть свежий взгляд. К тому же я умею разговаривать с людьми. Возможно, мне удастся вытянуть из девочки правду.

Опустив глаза, Либ покачала головой. Да, этот человек умеет разговаривать с людьми, это бесспорно. Он мастер выуживать информацию даже из тех, кого трудно провести.

– Пять дней я околачиваюсь вокруг, – более жестко произнес он, – и каковы результаты?

К лицу Либ прихлынула кровь. Разумеется, журналист сочтет, что зря потратил время на скучные разговоры с английской медсестрой. Не особо красивая, ничем не примечательная, не слишком молодая. Как могла Либ забыть, что она лишь средство для достижения цели?

Не посчитав нужным ответить этому провокатору, Либ резко повернулась и пошла в сторону деревни.

Глава 4. Бдение

Глава 4. Бдение

Бдение

строгое соблюдение предписания

необходимое бодрствование для выполнения задачи

бдение накануне религиозного праздника

Выстиранные вещи сняли с кустов, и хижина пропахла паром и разогретым металлом, – должно быть, женщины гладили весь день. В тот вечер молитвы, похоже, не было. Малахия О’Доннелл курил трубку, а Китти загоняла кур в буфет-курятник.

– Хозяйки нет дома? – спросила ее Либ.

– По субботам она ходит на собрания женского общества, – ответила Китти.

– Что это такое?

Но прислуга убежала за какой-то непослушной птицей.

Впрочем, у Либ были более важные вопросы, пришедшие ей в голову, когда она днем лежала без сна. Почему-то из всей компании Китти вызывала у нее наибольшее доверие, даже несмотря на то, что голова молодой женщины забита эльфами и ангелами. По сути дела, Либ сожалела о том, что с самого первого дня не постаралась завоевать дружбу горничной. Сейчас она подошла к ней ближе.

– Китти, не помнишь, случайно, что именно съела твоя кузина в последний раз перед днем рождения?