«Смилуйся…» «Доброй памяти…» «С любовью вспоминаю о…» «Здесь лежит…» «Посвященный…» «В память о его первой жене, ушедшей из жизни…» «Воздвигнуто для потомков…» «Также о второй жене…» «Помолись о душе…» «Который умер в ликовании оттого, что Спаситель подарит надежду на воскресение». Право, подумала Либ, кто вообще умирает в ликовании? Какой бы умник ни начертал эту фразу, он никогда не сидел у постели умирающего, вслушиваясь в последние хрипы.

«В возрасте пятидесяти шести лет…» «…двадцати трех лет…» «…девяноста двух лет…» «…тридцати девяти…» «Возблагодарим Господа, принесшего ей победу». Либ заметила небольшой знак IHS, вырезанный почти на каждой могиле и окруженный чем-то вроде солнечных лучей. Она смутно припомнила, что это означает: «I Have Suffered», то есть «Я страдал». Было там одно странное широкое место без могильной плиты – на нем поместилось бы двадцать гробов. Кто же там лежал? Потом она поняла, что это общая могила, где лежат безымянные люди.

Либ поежилась. По роду своей деятельности она была накоротке со смертью, но сейчас словно входила в дом врага.

Всякий раз, увидев надпись о ребенке, она отводила глаза. «А также сын и две дочери…» «С ними трое детей…» «Также их дети, умершие в младенчестве…» «В возрасте восьми лет…» «В возрасте двух лет и десяти месяцев». Убитые горем родители, считавшие каждый месяц…

Либ поймала себя на том, что впивается ногтями в ладони. Если земля – неподходящая почва для лучших творений Господа, зачем Он с таким упорством высаживает их здесь? Какой смысл в этих коротких загубленных жизнях?

Она уже собиралась отказаться от поисков, когда нашла могилу мальчика.

ПАТРИК МАРИЯ О’ДОННЕЛЛ 3 декабря 1843 – 21 ноября 1858 Покойся с миром

ПАТРИК МАРИЯ О’ДОННЕЛЛ

3 декабря 1843 – 21 ноября 1858

Покойся с миром

Либ всматривалась в незатейливые слова, высеченные в камне, пытаясь представить, что они значили для Анны. Рисовала в своем воображении живого долговязого парнишку в стоптанных сапогах и испачканных штанах, в котором так и кипела энергия юности.

Могила Пэта была единственной у О’Доннеллов, а это означало, что ему одному могла перейти фамилия Малахии, по крайней мере в этой деревне. А также и то, что, будь у миссис О’Доннелл другие беременности после Анны, они не заканчивались родами. Либ на миг отказалась от своей неприязни к этой женщине, размышляя о том, через что прошла Розалин О’Доннелл и отчего она ожесточилась. «Семь лет голода и мора», как с библейским пафосом написал Берн. Мальчик и его младшая сестра, которых в тяжелые времена почти нечем было кормить. Потом, пройдя через эти ужасные годы, Розалин потеряла сына-подростка… Подобное несчастье могло непостижимым образом все изменить. Вместо того чтобы еще больше привязаться к единственному ребенку, Розалин, наверное, почувствовала, что ее сердце окаменело. Либ понимала это состояние, когда ощущаешь, что ничего больше не можешь дать. Не потому ли эта женщина делает теперь Анну предметом странного культа, очевидно предпочитая, чтобы дочь была святой, а не обычным человеком?

По погосту пролетел порыв ветра, и Либ плотнее закуталась в плащ. Закрыв скрипящие ворота, она свернула направо, к часовне. Не считая небольшого каменного креста над шиферной крышей, часовня мало чем отличалась от соседних домов. Но какую мощь изливает с ее алтаря мистер Таддеус!

Когда Либ дошла до деревни, солнце опять появилось и все засияло. Она свернула на улицу, и тут ее за рукав схватила румяная женщина.

Либ отпрянула.

– Прошу прощения, госпожа. Просто хотела спросить, как там наша малютка?

– Не могу сказать. – Потом добавила, чтобы ее правильно поняли: – Это конфиденциальное дело.

Поняла ли женщина мудреное слово? По ее виду было неясно.

На этот раз Либ повернула направо, в сторону Маллингара, только потому, что еще не ходила по этой дороге. Аппетита у нее не было, и сидеть пока взаперти у Райана не хотелось.

За ее спиной послышалось цоканье лошадиных копыт. Только когда всадник поравнялся с Либ, она узнала широкие плечи и рыжие кудри. Она кивнула, ожидая, что Уильям Берн дотронется до шляпы и поскачет галопом дальше.

– Миссис Райт! Как приятно встретиться с вами. – Берн соскочил с седла.

– Мне необходим ежедневный моцион. – Это все, что пришло ей в голову.

– А нам с Полли – верховая прогулка.

– Значит, ее подлечили?

– Вполне, и она наслаждается сельской жизнью. – Берн похлопал лошадь по лоснящемуся боку. – А как вы? Удалось осмотреть достопримечательности?

– Ни одной, даже каменный круг. Я только что побывала на кладбище, – сообщила Либ, – но там нет ничего, представляющего исторический интерес.

– Знаете, раньше по закону запрещалось хоронить здесь своих, поэтому старые католические могилы есть на протестантском кладбище в соседнем городке.

– А… Простите мне мое невежество.

– С удовольствием, – откликнулся Берн. – Гораздо труднее простить вам вашу невосприимчивость к красотам этого прелестного пейзажа, – картинно взмахнув рукой, сказал он.

– Одно бесконечное, пропитанное водой болото, – скривила губы Либ. – Вчера я упала в него и думала, что так и не выберусь.

– Бояться нужно только трясины, – ухмыльнулся Берн. – Она похожа на твердую землю, но на самом деле это плавающая губка. Если вы наступите на нее, то провалитесь прямо в мутную воду внизу.

Либ скорчила гримасу. Приятно было разговаривать о чем-то помимо надзора.

– Бывает еще движущееся болото, – продолжал он, – это что-то вроде лавины…

– Ну, это вы придумали.

– Клянусь! – ответил Берн. – После ливня верхний слой почвы может оторваться, сотни акров торфа начинают скользить, настигая бегущего человека.

Либ покачала головой.

– Слово журналиста! – прижав руку к сердцу, произнес он. – Спросите любого в округе.

Либ скосила глаза, воображая себе накатывающуюся на них коричневую волну.

– Необычная штука эти болота, – произнес Берн. – Мягкая кожа Ирландии.

– Полагаю, хорошо горит.

– Что – Ирландия? – (Либ расхохоталась.) – Подозреваю, вы с радостью все здесь подожгли бы, если сначала это можно было бы высушить, – сказал он.

– Зачем вы приписываете мне свои слова?

Уильям Берн ухмыльнулся:

– Вы знаете, что торф обладает сверхъестественной силой сохранять вещи такими, какими они были в момент погружения? Из этих болот извлекают уйму сокровищ – мечи, котлы, украшенные орнаментом книги, – не говоря уже о случайных телах, на удивление хорошо сохранившихся.

Либ поморщилась.

– Должно быть, вам не хватает городских развлечений Дублина, – сказала она, чтобы сменить тему. – У вас там семья?

– Родители и три брата, – ответил Берн.

Либ спрашивала не об этом, но ответ все же получила – этот мужчина не женат. Разумеется, он ведь еще молод.

– Дело в том, миссис Райт, что я работаю как собака. Я ирландский корреспондент ряда английских газет и вдобавок штампую статьи о безжалостном унионизме для «Даблин дейли экспресс», расточаю фенианский[12] пыл для «Нэшн» и католическое благочестие для «Фримэнз джорнал»…

– И более того, собака-чревовещатель, – пошутила Либ, а он прыснул.

Она подумала о письме доктора Макбрэрти про Анну, с которого начались все разногласия.

– А еще сатирические заметки для «Айриш таймс»?

– Нет-нет! Умеренные взгляды по поводу национальных вопросов и общих проблем, – произнес Берн чопорным тоном пожилой матроны. – К тому же в свободное время готовлюсь в адвокатуру.

При его уме бахвальство можно было стерпеть. Либ подумала о той статье, которую она собиралась накануне вечером швырнуть в огонь. Ведь этот человек всего лишь выполняет свою работу, пользуясь подручными средствами, как она выполняет свою. Если ему не разрешили даже мельком увидеть Анну, что мог он написать, помимо умных вольностей?

Теперь ей стало очень тепло. Сняв плащ, Либ несла его на руке, радуясь тому, что воздух обвевает ее сквозь твидовое платье.

– Скажите, вы когда-нибудь выводите на прогулку свою юную подопечную?

Либ строго взглянула на него:

– Эти поля какие-то ребристые.

– Здесь когда-то были гряды картофеля, – пояснил он. – Семенной картофель высаживался рядами, а сверху клали торф.

– Но теперь здесь растет трава.

– Со времен голода едоков стало намного меньше, – пожал плечами Берн.

Либ вспомнила об общей могиле на кладбище.

– Виной всему была картофельная плесень?

– Помимо плесени было много другого, – произнес Берн с такой горячностью, что Либ отступила в сторону. – Если бы землевладельцы не отправляли за границу зерно, не конфисковывали скот, не взимали непомерно высокую арендную плату, не выселяли людей, не сжигали дома… Или если бы правительство в Вестминстере не считало, что самый разумный курс – сидеть на задницах, а ирландцы пусть голодают. – Он отер со лба блестящие капельки пота.

– Но вы лично не голодали? – спросила Либ, словно упрекая за резкость.

Берн правильно воспринял ее слова, криво улыбнувшись:

– Сын владельца магазина вряд ли будет голодать.

– В те годы вы жили в Дублине?

– Пока мне не исполнилось шестнадцать и я не получил первое задание спецкора, – ответил он, произнеся это слово с легкой иронией. – То есть редактор согласился отправить меня, за счет моего отца, в самую гущу событий, чтобы описать последствия неурожая картофеля. Я старался выдерживать нейтральный тон и не предъявлять никаких обвинений. Но к четвертому репортажу мне стало казаться, что ничего не делать – это смертный грех.