– А еще англичане называют ирландцев глупыми! – добавил он.
Либ громко рассмеялась, но сразу же прикрыла рот рукой.
И тут Уильям Берн поцеловал ее так стремительно и крепко, что она чуть не опрокинулась на кровать. Ни слова, только этот поцелуй, а потом он вышел из комнаты.
Как это ни странно, несмотря на всю путаницу в голове, она быстро уснула.
Проснувшись, Либ пошарила на столе в поисках часов и нажала кнопку. Часы пробили у нее в кулаке: один, два, три, четыре. Утро пятницы. Только тогда она вспомнила, как Берн поцеловал ее. Нет, как они с ним целовались.
Чувство вины заставило Либ вскочить с постели. Разве может она быть уверена, что Анне ночью не стало хуже, что она не испустила последний вздох?
Не зажигая даже свечи, Либ на ощупь оделась. Спустившись по лестнице, она долго возилась с входной дверью, пытаясь отодвинуть засов.
Все еще темно. Убывающая луна в окружении легких облаков. Так тихо, так безлюдно, словно страну опустошила какая-то катастрофа и Либ одна шагает по топким тропинкам.
В хижине О’Доннеллов светилось только одно оконце, горевшее день и ночь вот уже одиннадцать дней и напоминающее некий ужасный глаз, позабывший, как надо моргать. Либ подошла к горящему прямоугольнику и заглянула внутрь.
Сидящая у кровати сестра Майкл вглядывается в профиль Анны. Преображенное светом маленькое лицо. Спящая красота, сама невинность. Девочка, кажущаяся совершенством, возможно, потому, что не двигается, ничего не просит, не доставляет хлопот. Иллюстрация из дешевой газеты: «Последнее дежурство. Или последний отдых ангелочка».
Наверное, Либ пошевелилась, или же сестра Майкл обладала той сверхъестественной способностью чувствовать, когда на нее смотрят, потому что она подняла глаза и сдержанно кивнула.
Приготовившись к категорическому отказу, Либ вошла в хижину.
У камина Малакхия О’Доннелл пил чай. Розалин и Китти перекладывали что-то из одной кастрюли в другую. Прислуга не поднимала головы. Хозяйка бросила взгляд в сторону Либ, но лишь на миг, словно почувствовала сквозняк. Значит, О’Доннеллы не намерены игнорировать комитет, запрещая Либ входить к себе в дом, по крайней мере сегодня.
Анна спала таким глубоким сном, что казалась восковой фигурой.
Либ сжала прохладную руку сестры Майкл, испугав монахиню.
– Спасибо, что пришли вчера вечером.
– Но от этого ведь не было толку?
– Все равно.
Солнце взошло в четверть седьмого. Словно призванная светом, Анна приподняла голову и протянула руку к пустому ночному горшку. Либ бросилась, чтобы подать его.
Девочку вырвало чем-то ярко-желтым, но прозрачным. Каким образом мог ее совершенно пустой желудок произвести нечто столь яркое из воды? Анна вздрогнула, сжимая губы, словно стряхивая с них капли.
– Тебе больно? – спросила Либ.
Безусловно, это ее последние дни.
Анна отплевывалась и отплевывалась, потом откинулась на подушку, повернув голову к комоду.
Либ записала в своей книжке:
Анна старела на глазах, словно само время ускорилось. Кожа становилась похожей на попорченный пергамент, на котором что-то писали чернилами, а потом стирали. Либ заметила, что, когда девочка терла ключицу, на коже оставались складки. По подушке разбросаны темно-рыжие пряди. Либ собрала их и засунула в карман передника.
– У тебя затекла шея, детка?
– Нет.
– Тогда почему ты поворачиваешь голову в ту сторону?
– Слишком яркий свет от окна, – ответила Анна.
«Используйте свой авторитет», – сказал Берн. Но какие новые аргументы может Либ привести?
– Скажи мне, – спросила она, – что это за Бог, который забирает твою жизнь в обмен на душу брата?
– Я нужна ему, – прошептала Анна.
Китти внесла поднос с завтраком.
– Как ты сегодня, крошка?
– Очень хорошо, – хриплым голосом ответила Анна.
Горничная прижала ко рту покрасневшую руку. Потом вернулась на кухню.
На завтрак были лепешки со сладким маслом. Либ подумала о святом Петре, стоящем у врат в ожидании лепешки с маслом. Она почувствовала вкус золы.
– Все растягивается, миссис Либ, – пробормотала Анна.
– Растягивается?
– Комната. То, что снаружи, умещается в том, что внутри.
Не так ли начинается бред?
– Тебе холодно? – спросила Либ, садясь рядом с кроватью.
Анна покачала головой.
– Жарко? – спросила Либ.
– Ни то ни другое. Не важно.
Эти безжизненные глаза напомнили Либ о подрисованном взгляде Пэта О’Доннелла на дагеротипе. Время от времени глаза Анны подергивались. Возможно, проблемы со зрением.
– Ты видишь то, что прямо перед тобой?
– По большей части, – немного замявшись, ответила девочка.
– Хочешь сказать, бо́льшую часть из того, что там есть?
– Все вижу, – поправила ее Анна, – бо́льшую часть времени.
– Но иногда не видишь?
– Все становится черным. Но я вижу кое-что другое, – сказала девочка.
– Что именно?
– Прекрасное…
Вот к чему приводит голодание, хотелось прокричать Либ. Но разве можно криком заставить ребенка передумать? Нет, ей следует призвать на помощь все свое красноречие.
– Еще загадку, миссис Либ, – попросила девочка.
Либ была поражена. Выходит, даже умирающему нужны небольшие развлечения, чтобы время шло быстрее.
– Сейчас, дай подумать… Да, пожалуй, есть еще одна. Что… какая вещь, чем меньше она, тем страшнее?
– Страшнее? – переспросила Анна. – Мышь?
– Но крыса пугает людей так же, если не сильнее, хотя она в несколько раз больше, – заметила Либ.
– Ладно. – Девочка прерывисто вздохнула. – Что-то, что пугает больше, если оно маленькое.
– Скорее, тоньше, – поправила себя Либ. – У́же.
– Стрела? – пробормотала Анна. – Нож? – Еще один прерывистый вздох. – Пожалуйста, подскажите.
– Представь, что ты идешь по нему.
– Он мне сделает больно?
– Только если оступишься.
– Мост! – воскликнула Анна.
Либ кивнула. Почему-то ей вспомнился поцелуй Берна. Ничто не отберет у нее его – этот поцелуй останется с ней до конца жизни. Он придал Либ отваги.
– Анна, – сказала она, – ты сделала очень много. – (Девочка заморгала.) – Долго постилась, много молилась. Не сомневаюсь, Пэт уже счастлив на небесах.
– А я не уверена, – шепотом ответила Анна.
Либ попробовала изменить тактику:
– Все твои способности – ум, доброта, сила духа – нужны на земле. Бог хочет, чтобы ты следовала Его делу здесь. – (Анна покачала головой.) – Сейчас я говорю как твой друг. – У Либ задрожал голос. – Ты стала мне очень дорога, самая дорогая девочка на свете.
Легкая улыбка.
– Ты разбиваешь мне сердце.
– Мне жаль, миссис Либ.
– Тогда поешь! Пожалуйста. Ну хотя бы глоток. Ложечку. Умоляю тебя.
У Анны был серьезный непроницаемый взгляд.
– Прошу тебя! Ради меня. Ради всех, кто…
Китти позвала от двери:
– Это мистер Таддеус.
Либ вскочила на ноги.
Заметно было, что священнику жарко и неуютно в черном облачении. Неужели Либ удалось разбудить его совесть на вчерашнем собрании? Здороваясь с Анной, он, по обыкновению, приподнял уголки губ, но глаза его оставались печальными.
Либ поборола в себе неприязнь к этому человеку. В конце концов, если кто-то и мог убедить Анну в ошибочности ее верования, то, по логике, это был ее духовник.
– Анна, хочешь поговорить с мистером Таддеусом наедине?
Еле заметное покачивание головой.