Китти теперь занималась тем, что отскабливала пригоревшую кашу от кастрюли.

– И что он сказал про Анну? – нажимала Либ.

– Что теперь она в руках Божьих.

Китти как будто пискнула. Сдерживала рыдание?

– Как и все мы, – пробубнила Розалин.

Либ пронизал приступ ярости – ярость на доктора, мать, горничную и членов комитета.

Но у нее есть миссия, и она не вправе позволить, чтобы что-то отвлекало ее.

– Эта особая месса сегодня, в полдевятого, – обратилась она к Китти нарочито спокойным голосом, – как долго длится эта церемония?

– Не могу сказать.

– Дольше обычной мессы?

– О, намного дольше, – ответила Китти. – Два часа или, может быть, три.

Либ кивнула – показать, что поражена.

– Я подумывала остаться сегодня позже, чтобы сестра смогла пойти на мессу вместе с вами.

– Не стоит, – сказала монахиня, появляясь на пороге спальни.

– Но, сестра… – запаниковала Либ. Но потом повернулась к Малахии О’Доннеллу, сидевшему у очага с газетой. – Разве не следует сестре Майкл тоже пойти, раз дитя так ее любит?

– Да, конечно.

Монахиня в замешательстве нахмурилась.

– Да, вы должны быть там с нами, сестра, – сказала Розалин О’Доннелл, – чтобы поддержать нас.

– С радостью, – откликнулась монахиня, однако вид у нее был по-прежнему озадаченный.

Пока они не передумали, Либ поспешила в спальню.

– Добрый день, Анна. – Голос ее прозвучал неестественно радостно от облегчения, что удается остаться позже обычного.

Лицо у ребенка исхудавшее, желтоватое.

– Добрый день, миссис Либ.

Лежит неподвижно, словно распухшие лодыжки приковывают ее к кровати. Время от времени по телу пробегает дрожь. Шумное дыхание.

– Немного воды?

Анна покачала головой.

Либ попросила Китти принести еще одно одеяло. Прислуга с суровым лицом вручила его.

Держись, хотелось прошептать Либ Анне на ухо, подожди совсем немного, до вечера. Но она не могла рисковать и произнести хоть слово, пока нет.

День тянулся медленно, как никогда. И все же дом был словно в лихорадке. О’Доннеллы и их горничная толкались на кухне, вполголоса переговариваясь скорбными голосами и то и дело заглядывая к Анне. Либ занималась своим делом: подкладывала Анне под голову подушки, смачивала губы платком. Она сама от волнения дышала часто.

В четыре Китти принесла миску овощного рагу. Либ заставила себя поесть.

– Хочешь чего-нибудь, крошка? – неуместно бодрым тоном спросила горничная у ребенка. – Твою штучку? – Она протянула Анне тауматроп.

– Покажи-ка, Китти.

Горничная потянула за шнурки, отчего птичка появилась в клетке, а потом улетела.

– Можешь оставить себе, – тяжело вздохнула Анна.

Лицо молодой женщины вытянулось. Но она не стала спрашивать кузину, что та имела в виду. Просто положила игрушку.

– Хочешь, поставлю тебе на колени ящик с сокровищами?

Анна покачала головой.

Либ помогла девочке лечь на подушках повыше.

– Воды?

Снова покачивание головы.

– Там этот фотограф, – сказала стоящая у окна Китти.

Либ вскочила на ноги и выглянула в окно через плечо горничной. Надпись на фургоне: «РЕЙЛИ И СЫНОВЬЯ, ФОТОГРАФЫ». Она не услышала, как подъехал фургон. И вот она представила себе, как искусно Рейли разместит фигуры для сцены у смертного ложа – сбоку падает мягкий свет, родные стоят на коленях подле Анны, медсестра в униформе со склоненной головой на заднем плане.

– Скажи ему, чтобы убирался.

Китти опешила, но спорить не стала и вышла из комнаты.

– Мои священные карточки, и книги, и вещи… – глядя в сторону ящичка, пробормотала Анна.

– Хочешь посмотреть? – спросила Либ.

Анна покачала головой:

– Они для мамочки. После.

Либ кивнула. В этом был своего рода верх справедливости – когда бумажные святые замещают ребенка из плоти. Разве Розалин О’Доннелл все это время не подталкивала Анну к могиле – пожалуй, с самой смерти Пэта в ноябре прошлого года?

Может быть, потеряв Анну, эта женщина без труда сумеет полюбить ее. В отличие от живой дочери мертвая безгрешна. Вот что выбрала для себя Розалин О’Доннелл, говорила себе Либ: быть несчастной, гордой матерью двух ангелов.

Пять минут спустя фургон Рейли медленно отъехал. Либ, наблюдая за этим из окна, подумала: «Он еще вернется». Она предположила, что посмертную композицию будет сделать даже проще.

Через час в спальню вошел Малахия О’Доннелл и тяжело опустился на колени у кровати, на которой спала его дочь. Сложив руки – белые пятна костяшек на фоне красной кожи, – он забормотал «Отче наш».

Глядя на его склоненную седеющую голову, Либ заколебалась. В этом человеке, в отличие от его жены, совершено не было злобы, и он по-своему, пассивно, любил Анну. Если бы только он сумел преодолеть это оцепенение, сумел побороться за свое чадо… Может быть, он даст Либ последний шанс?

Она заставила себя обойти вокруг кровати и наклониться к его уху.

– Когда ваша дочь проснется, – сказала она, – упросите ее поесть, ради вас самих.

Малахия не стал возражать, он лишь покачал головой:

– Она наверняка подавится.

– Подавится от глотка молока? Но оно той же консистенции, что и вода.

– Не могу.

– Почему не можете? – допрашивала Либ.

– Вы не поймете, мэм.

– Так объясните мне!

Малахия испустил долгий прерывистый вздох:

– Я обещал ей.

– Обещали, что не будете уговаривать ее поесть? – опешила Либ. – Когда это было?

– Несколько месяцев прошло.

Умная девочка Анна связала руки любящему отцу.

– Но это было, когда вы считали, что она может жить без пищи, верно?

Унылый кивок.

– В то время у нее было хорошее здоровье. Посмотрите на нее сейчас, – сказала Либ.

– Знаю, – пробормотал Малахия О’Доннелл, – знаю. И все же я обещал, что никогда не стану просить ее об этом.

Какой еще глупец взял бы на себя подобное обязательство? Однако мало толку оскорблять человека, напомнила себе Либ. Лучше сосредоточиться на настоящем.

– Сейчас ваше обещание убивает ее. Наверняка его можно отменить?

Он скривился:

– Это была тайная и торжественная клятва на Библии, миссис Райт. Говорю это только для того, чтобы вы не винили меня.

– Но я все равно виню, – покачала головой Либ. – Виню всех вас.

Голова Малахии поникла, словно шее была не под силу ее тяжесть. Потрясенный бык.

Отважен на свой глупый лад – согласен рисковать многим, но только не нарушить слово, данное дочери. Предпочтет увидеть умирающую Анну, но не подвести ее.

– У меня все же остается надежда. – По его небритой щеке покатилась слеза.

Какая надежда? Что Анна вдруг попросит есть?

– Была и другая девчушка, лет одиннадцати, без признаков жизни лежавшая в постели.

Соседка? – недоумевала Либ. Или это история из газеты?

– И знаете, что сказал ее отцу Господь наш? – спросил Малахия с подобием улыбки на лице. – Не убоись. Не убоись, только верь, и она спасется.

Либ с негодованием отвернулась.

– Иисус сказал, она просто спит, и взял ее за руку, – продолжал Малахия, – и разве она не встала и не пошла ужинать?

Этот человек пребывал в таком глубоком сне, что Либ было не разбудить его. Оставаясь в неведении, он отказывался понимать, спрашивать, задумываться об обещании, данном Анне, отказывался делать что-либо. Разве быть родителем не означает совершать поступки, правильные или нет, а не ждать чуда? Оба они с женой – плохие родители, решила Либ, и поэтому Малахия заслуживает того, чтобы потерять дочь.

Бледное солнце низко маячило в небе. Неужели оно никогда не зайдет?

Восемь часов. Анна вся дрожала.

– Как долго… – бормотала она. – «Да свершится это. Да свершится это».

Либ попросила Китти нагреть у камина куски фланели и обложила ими Анну, подоткнув с обеих сторон. И тут она почувствовала резкий запах. «Тебя, – подумала она, – каждую поврежденную, отощавшую или опухшую часть твоего тела, каждый дюйм тела живой смертной девочки, оберегаю тебя».

– Ничего, если мы пойдем на мессу, детка? – войдя в комнату и склонившись над дочерью, спросила Розалин О’Доннелл.

Ана кивнула.

– Ты уверена? – спросил отец.

– Идите, – выдохнула девочка.

Уходите, уходите, мысленно повторяла Либ.

Но потом, после того как пара ушла, она устремилась за ними.

– Попрощайтесь с ней, – хрипло произнесла она.

О’Доннеллы вытаращили на нее глаза.

– Это может случиться в любой момент, – прошептала Либ.

– Но…