Никому другому она тоже не могла этого сказать. Если даже собственная мать назвала Анну лгуньей, то, скорее всего, остальные сделают то же самое. Либ не могла подвергнуть Анну медицинскому осмотру – это тело и так уже часто обследовали. Кроме того, даже если факт будет доказан, то, что Либ воспринимала как кровосмесительное изнасилование, другие назовут обольщением. Разве не бывает зачастую, что девочку – пусть даже совсем юную – обвиняют в провоцировании мужчины взглядом или жестом?

– Я пришла к ужасающему выводу, – сказала она Берну. – Анна не может жить в этой семье.

Он нахмурил брови:

– Но они – всё, что у нее есть. Только их она и знает. Что такое ребенок без семьи?

«Птенцу в гнезде места хватит», – как-то похвасталась Розалин О’Доннелл. Но что, если птенец с редким оперением окажется в чужом гнезде и птица-мать нацелит на него острый клюв?

– Верьте мне, они плохая семья, – продолжала Либ. – Они и пальцем не пошевельнут, чтобы спасти ее.

Берн кивнул.

Но убедила ли она его?

– Я видела, как умирает дитя, – проговорила она, – и больше не смогу.

– Это было по службе?

– Нет. Вы не понимаете… Мой ребенок. Моя дочь.

Берн онемел, крепче прижав к себе ее руку.

– Она прожила всего три недели и три дня.

Младенец кричал, кашлял. Должно быть, в молоке Либ было что-то кислое, и ребенок отворачивался или выплевывал его. От того немногого, что попадало ему в желудок, он как будто сжимался, словно это была не пища, а какое-то волшебное зелье для уменьшения размера.

Берн не стал говорить: «Такое случается». Он не сказал, что потеря Либ была всего лишь каплей в океане человеческих страданий.

– Райт тогда и ушел?

Либ кивнула:

– Как он сказал, незачем оставаться. – Потом она добавила: – Но в тот момент мне уже было все равно.

– Он вас недостоин, – сквозь зубы произнес Берн.

О, дело совсем не в том, кто кого достоин и кто чего заслуживает. Либ не заслужила того, чтобы потерять дочь, – она знала это даже в самые безрадостные дни. Она не делала ничего неподобающего, вопреки гнусным намекам Райта. А делала все, что должна была. Слепая судьба, непредсказуемая жизнь, история, рассказанная глупцом.

За исключением редких моментов, таких как этот, когда перед человеком мелькнет надежда повернуть судьбу в нужное русло.

Мысленно Либ пыталась ответить на вопрос мисс Н.: «Вы в состоянии пожертвовать собой?»

Либ змеей обвилась вокруг руки Берна. Оказалось, что до сего момента она еще не приняла окончательного решения.

– Я собираюсь забрать Анну с собой, – сказала она.

– Куда?

– В любое место, прочь отсюда. – Ее глаза блуждали по плоскому горизонту. – Чем дальше, тем лучше.

Берн повернулся к ней лицом:

– Каким образом это заставит ребенка принимать пищу?

– Не могу объяснить, и у меня нет полной уверенности, но я знаю, что ей следует оставить это место и этих людей.

– Вы опять покупаете чертовы ложки, – насмешливо заметил он.

На миг Либ смутилась, потом, вспомнив о ста ложках в Шкодере, чуть улыбнулась.

– Внесем ясность, – произнес Берн со своей обычной вежливостью. – Вы собираетесь похитить девочку.

– Думаю, так это и называется, – хриплым от страха голосом сказала Либ. – Но я не собираюсь заставлять ее.

– Значит, Анна поедет с вами по своей охоте?

– Надеюсь, да, если я правильно объясню ей.

У Берна хватило такта не указать на маловероятность этого.

– Как вы предполагаете путешествовать? Нанять извозчика? Вас поймают еще до въезда в другое графство.

Либ вдруг почувствовала, как на нее наваливается усталость.

– Есть шанс, что я окажусь в тюрьме, Анна умрет, и все это будет уже не важно.

– И все же вы хотите попытаться.

В ответ Либ лишь пожала плечами. Лучше утонуть в волнах, чем пассивно стоять на берегу. Нелепо цитировать мисс Н., которая пришла бы в ужас, узнав, что одну из ее медсестер арестовали за похищение ребенка. Но подчас обучение содержит в себе больше, чем предполагает учитель.

Ее поразили сказанные Берном слова:

– Тогда это должно быть сегодня ночью.

Когда Либ пришла на дежурство в субботу в час дня, дверь спальни была закрыта. Сестра Майкл, Китти и О’Доннеллы стояли на коленях в кухне, Малахия держал в руке фуражку.

Либ собралась повернуть дверную ручку.

– Не надо! – отрывисто произнесла Розалин. – Мистер Таддеус сейчас налагает на Анну таинство покаяния.

«Покаяние» – это другое слово для исповеди, так ведь?

– Это часть соборования, – шепотом пояснила сестра Майкл.

Неужели Анна умирает? Либ покачнулась, с трудом удержавшись на ногах.

– Это не только для того, чтобы помочь пациенту пережить bona mors, – заверила ее монахиня.

– Что?

– То есть хорошую, легкую смерть. Также для человека в опасности. Известно даже, что этот обряд восстанавливает здоровье, если Богу будет угодно.

Опять сказки.

В спальне зазвенел колокольчик, и мистер Таддеус открыл дверь.

– Вы все можете войти для миропомазания.

Группа людей встала с колен и, шаркая ногами, пошла вслед за Либ.

Анна лежала, не прикрытая одеялами. На комод была накинута белая салфетка, на которой стояли: толстая белая свеча, распятие, позолоченные блюда, какой-то засушенный лист, маленькие белые шарики, кусочек хлеба, сосуды с водой и елеем и белый порошок.

Мистер Таддеус окунул в елей большой палец правой руки и начал читать молитву на латыни. Он прикасался пальцем к векам, ушам, губам, носу, рукам и, наконец, подошвам ее опухших ног.

– Что он делает? – шепотом спросила Либ у сестры Майкл.

– Стирает пятна позора. Грехи, которые она совершила каждой частью тела, – сказала монахиня на ухо Либ, не сводя преданных глаз с пастора.

На Либ накатил гнев. А как насчет грехов, совершенных против Анны?

Потом священник взял блюдо белых ватных шариков и промокнул ими каждое место, помазанное елеем. Поставил на место блюдо и вытер палец хлебом.

– Пусть это святое соборование принесет утешение и покой, – обратился он к родным Анны. – Помните, Господь утрет с их глаз все слезы.

– Благослови вас Бог, мистер Таддеус, – произнесла Розалин О’Доннелл.

– Случится это скоро или через много лет, – его музыкальный голос словно убаюкивал, – мы все встретимся вновь, чтобы больше никогда не разлучаться, в том мире, где не бывает печали и разлуки.

– Аминь!

Он вымыл руки в блюде с водой и вытер салфеткой.

Подойдя к дочери, Малахия О’Доннелл хотел было поцеловать ее в лоб. Но потом остановился, видимо решив, что теперь к ней нельзя прикасаться, как к святой.

– Тебе что-нибудь нужно, детка?

– Только одеяла, папочка, – мелко стуча зубами, ответила Анна.

Он укрыл ее одеялами до подбородка.

Мистер Таддеус сложил все принадлежности в саквояж, и Розалин проводила его до двери.

– Подождите, пожалуйста, – пройдя через комнату, окликнула его Либ. – Мне надо с вами поговорить.

Розалин О’Доннелл с такой силой схватила Либ за рукав, что лопнул шов.

– Мы не отвлекаем пастора досужими разговорами, когда он причащает.

Либ вырвала свой рукав и бросилась вслед за ним.

– Мистер Таддеус! – позвала она со двора.

– В чем дело? – Тот остановился, пнув ногой подвернувшуюся курицу.

Либ надо было выяснить, рассказала ли сейчас ему Анна о своем намерении искупить вину Пэта собственной смертью.

– Анна говорила вам о своем брате?

Его гладкое лицо напряглось.

– Миссис Райт, только ваше невежество в вопросах нашей веры оправдывает эту попытку склонить меня к нарушению тайны исповеди.

– Так, значит, вы знаете.

– Подобные бедствия не должны выноситься за пределы семьи, – продолжал он. – Анне никак нельзя было говорить с вами на эту тему.

– Но если вы убедили бы ее, объяснили, что Бог никогда…

– Несколько месяцев кряду, – перебил ее священник, – я объяснял бедной девочке, что ее грехи прощены, и, кроме того, мы не должны плохо говорить об умерших.

Либ удивленно воззрилась на него. Умершие. Он не говорил о намерении Анны пожертвовать собой ради искупления вины брата. Ее грехи. Мистер Таддеус имел в виду то, что сделал с ней Пэт. Я несколько месяцев кряду объяснял бедной девочке. Это означало, что после работы миссии, весной, Анна открыла сердце своему приходскому священнику, рассказала ему о смущении по поводу «тайного брака», о своей подавленности. И в отличие от Розалин О’Доннелл у него хватило проницательности поверить девочке. Но в качестве утешения он сказал ей только, что ее грехи прощены и она никогда больше не должна об этом вспоминать!

Когда Либ пришла в себя, пастор был уже на полпути к переулку. Она смотрела, как он исчезает за изгородью. Сколько еще таких «бедствий», которые мистер Таддеус обошел молчанием, произошло здесь – и в скольких семьях? Похоже, он не знает других способов облегчить страдания ребенка.

В задымленной хижине Китти бросала в камин содержимое маленьких сосудов: соль, хлеб, даже воду, сердито шипевшую.

– Что ты делаешь? – спросила Либ.

– На них еще остались следы елея, – сказала прислуга, – так что их надо закопать или сжечь.

Только в этой стране кому-то придет в голову жечь воду.

Розалин О’Доннелл ставила в стенной шкафчик жестяные банки с чаем и сахаром.

– А доктор Макбрэрти? – спросила Либ. – Вы собирались пригласить его перед приходом пастора?

– Разве его не было утром? – не оборачиваясь, произнесла Розалин.