Макбрэрти прикрыл за собой дверь.
– Сэр Отуэй? – почтительно начал трактирщик.
Баронет слабо взмахнул рукой:
– Поскольку я здесь не как должностное лицо, но только как частное…
– Тогда я начну, пожалуй, – заговорил грубоватым тоном Флинн. – Медсестра Райт…
– Джентльмены… – Либ почти не было слышно. Голос ее поневоле дрожал.
– Что, черт возьми, случилось вчера вечером?
Либ поправила одну из повязок на руке, которая врезалась в запястье, и боль прояснила ей голову. Закрыв глаза и наклонив голову, она разразилась мучительными рыданиями.
– Мэм, если вы будете так несдержанны, то только навредите себе, – с раздражением произнес баронет.
Наврежу с юридической точки зрения или он имеет в виду мое здоровье?
– Расскажите нам, что случилось с девочкой, – попросил Флинн.
– Просто Анна, она не захотела… – запричитала Либ, – в тот вечер она все слабела и слабела. Мои записи. – Либ повернулась к Макбрэрти и положила перед ним свою записную книжку, открытую на том месте, где были слова и цифры. – Я никак не думала, что она угаснет так быстро. Она вся дрожала, а потом вдруг перестала дышать. – Либ судорожно вздохнула. – Пусть эти шесть мужчин представят себе последнее дыхание ребенка. – Я звала на помощь, но поблизости никого не оказалось. Соседи, вероятно, ушли в церковь. Я попыталась влить ей в горло немного виски. Я была в отчаянии и как безумная бегала по дому.
Знай эти люди хоть немного о медсестрах, обученных Соловьем, не поверили бы ей.
– Наконец я попыталась поднять ее и посадить в кресло, чтобы отвезти в деревню и разыскать вас, доктор Макбрэрти, – торопливо продолжала Либ. – Я подумала, может быть, Анну еще можно оживить. – Либ встретилась со взглядом доктора, и до нее дошло то, что она только что сказала. – То есть девочка была без признаков жизни, но я надеялась вопреки очевидности.
Старик прикрыл рот ладонью, словно его тошнило.
– Но лампа… Наверное, я опрокинула ее своей юбкой. Юбка загорелась, и я стала сбивать пламя руками. – В качестве доказательства Либ подняла вверх перебинтованные руки. – К тому времени загорелось одно из одеял. Я стащила тело Анны с кровати, а потом заметила, что пламя лижет жестянку…
– Какую жестянку? – спросил О’Флаэрти.
– С горючей жидкостью, – пояснил мистер Таддеус.
– Смертельная штука, – проворчал Флинн. – Не стал бы держать ее в доме.
– Я заправляла лампу, чтобы комната была хорошо освещена и я могла наблюдать за ней каждую минуту. – Теперь Либ рыдала по-настоящему. Странно, но именно эту подробность ей было невыносимо вспоминать – яркий свет, постоянно освещавший спящую девочку. – Я поняла, что жестянка сейчас взорвется, и побежала. Да простит меня Господь, – добавила она. По ее щекам струились слезы. Правда и ложь так переплелись, что Либ уже не могла различить их. – Я выскочила из дома и услышала за спиной взрыв и ужасный гул. Но я даже не оглянулась, спасая свою жизнь.
Либ так ясно представила себе эту сцену, словно действительно пережила ее. Но поверят ли ей эти люди?
Закрыв лицо руками, Либ приготовилась к их отклику. Пусть полиция не будет сразу взламывать почерневшие стропила, или обследовать древесину кровати и комода, или копошиться в обгоревших обломках и пепле. Пусть они будут ленивыми и равнодушными. Пусть придут к заключению, что маленькие обугленные кости безвозвратно погребены в руинах.
Первым заговорил сэр Отуэй:
– Миссис Райт, если бы вы не проявили столь шокирующую беспечность, мы могли бы, по крайней мере, докопаться до сути дела.
Беспечность – единственное обвинение, предъявленное Либ? Под «делом»… подразумевается смерть ребенка?
– Вскрытие, без сомнения, показало бы, содержалась ли в желудке частично переваренная пища, – высказался баронет. – Правильно, доктор?
Значит, главная проблема состоит в том, что нет девочки, которую можно вскрыть для удовлетворения всеобщего любопытства.
Макбрэрти просто кивнул, словно не мог говорить.
– Разумеется, какая-то пища там была бы, – пробормотал Райан. – Разговоры о чуде – это все чушь.
– Напротив, если бы в желудке Анны ничего не нашли, – взорвался Джон Флинн, – имя О’Доннеллов было бы восстановлено! Добрые христиане потеряли своего последнего ребенка – маленькая мученица! – а эта тупица уничтожила все доказательства их невиновности.
Либ не поднимала головы.
– Но сиделки не несут ответственности за смерть ребенка, – наконец заговорил мистер Таддеус.
– Разумеется, нет, – поддержал его доктор Макбрэрти. – Они были лишь исполнителями воли комитета, работая под моим началом как лечащего врача девочки.
Пастор и доктор, казалось, пытаются отвести вину от Либ и монахини, называя их бестолковыми трудягами. Она придержала язык, потому что теперь это не имело значения.
– Вот этой не следует платить все жалованье, из-за пожара, – сказал школьный учитель.
Либ едва не взвизгнула. Если бы эти люди предложили ей всего один сребреник Иуды, она швырнула бы его им в лицо.
– Я ничего не заслуживаю, джентльмены.
Далее следовал последний отчет корреспондента о голодающей девочке из Ирландии.
В семь минут десятого в субботу вечером, когда фактически все католическое население деревни столпилось в небольшой белой часовне, чтобы помолиться за нее, Анна О’Доннелл скончалась – как можно было ожидать – от обычного голода. Точную физиологическую причину этой смерти при вскрытии определить невозможно вследствие ужасного конца этой истории, которую корреспондент услышал от особы, присутствовавшей на последнем собрании комитета.
Дежурившая медсестра была, естественно, расстроена внезапной смертью ребенка и предприняла экстраординарные попытки оживить его, но при этом случайно опрокинула лампу. Топорное устройство, одолженное у соседей, работало не на китовом жире, а на более дешевом продукте, известном под названием горючая жидкость или скипидарный спирт. Эта смесь – спирт с добавлением скипидара в пропорции четыре к одному плюс немного эфира – необычайно горюча. Сообщается, что в Соединенных Штатах она вызывает больше смертей, чем все катастрофы с пароходами и на железных дорогах, вместе взятые. Лампа падает на пол, пламя охватывает постель и труп ребенка, и, хотя медсестра предпринимает попытки погасить огонь, получив при этом сильные ожоги, все бесполезно. Канистра с горючей смесью взрывается, и медсестра вынуждена бежать с места пожара.
На следующей день Анна О’Доннелл была объявлена умершей в состоянии кратковременной потери сознания, поскольку ее останки невозможно извлечь из-под руин. Согласно данным полиции, никому не предъявлено никаких обвинений.
На этом дело не заканчивается. Следует назвать это преступлением, когда девочке, не страдающей никаким органическим заболеванием, позволили – более того, спровоцировали к этому благодаря распространенным суевериям – умереть голодной смертью во время благополучного правления королевы Виктории, и никто при этом не наказан и даже не призван к ответу. Ни отец, отбросивший как свою юридическую, так и моральную ответственность. Ни мать, нарушившая закон природы и безучастно наблюдавшая за тем, как ее дочь слабеет. И даже не эксцентричный семидесятилетний врач, под чьим так называемым присмотром Анна О’Доннелл чахла. Ни ее приходской священник, не сумевший использовать полномочия своего сана для того, чтобы отговорить девочку от фатального поста. Также и члены самозваного комитета по надзору, которому сообщили, что девочка умирает, отказались в это поверить.
Не подлежит сомнению, что надзор, начавшийся две недели назад, вероятно, запустил механизм смерти, приостановив тайные способы кормления и тем самым способствуя умерщвлению девочки, за которой надлежало наблюдать. Последнее, что сделала комиссия перед роспуском, – это объявление смерти, наступившей от естественных причин, Божьим деянием. Но ни Творца, ни Природу не следует винить за то, что совершили человеческие руки.
Уважаемая главная медсестра, наверное, вы уже наслышаны о трагическом завершении моей последней работы. Должна признаться, я настолько потрясена, настолько разбита физически, что в обозримом будущем не смогу вернуться в госпиталь. Я приняла приглашение пожить с моими родственниками на севере. Искренне ваша, Элизабет Райт.