Подошла жена, она, видимо, слышала наш разговор через открытые окна.
– Грациано, милый, воспользуйся приглашением Мальинверно, – стала она умолять, – ты не можешь сидеть взаперти.
Он колебался:
– Я пока не готов.
– Только на кладбище, – старался я расширить брешь, которую прорубила жена. – Только на кладбище, когда там не будет никого. Мне нужна ваша помощь.
– Да как я доберусь…
– Об этом я побеспокоюсь. Вам надо только согласиться, а об остальном позабочусь я.
Грациано пересекся взглядом с женою и сжал ее руку.
– Только чтобы не было много народу.
Жена обняла его.
– Не беспокойтесь, я заеду за вами к вечеру, ближе к закрытию.
– Прямо сегодня?
– А чего тянуть кота за хвост?
У меня был четкий план действий, возвращаясь на кладбище, я заглянул в похоронное бюро Марфаро. Он печатал траурные объявления, попросил минутку подождать.
– Вы заняты вечером, в районе половины шестого? – спросил я, когда он покончил с набором текста. – Мне нужны вы и, главное, ваш мотокар.
– Насчет занятости все нормально, разве что подвернется приятная неожиданность. А вам что за нужда?
– Съездим, сделаем богоугодное дело.
– Я и так их делаю каждый день.
Я объяснил ему, что имелось в виду.
– Если вопрос в Меликукка, я с вас даже не возьму ни лиры. Кстати… – добавил он и умолк, провоцируя меня на вопрос.
– Слушаю вас.
– У меня к вам тоже есть дельце.
– Снова книжный магазин?
– Нет, на этот раз другое.
Он ушел за стойку и вернулся с латунной табличкой.
– Если вы разрешите мне повестить ее при входе на кладбище, я вам буду печатать все фотографии, какие захотите.
Я взглянул на табличку:
«ВСЕ УСЛУГИ НА ЭТОМ КЛАДБИЩЕ ОСУЩЕСТВЛЯЕТ ИСТОРИЧЕСКОЕ ПОХОРОННОЕ БЮРО МАРФАРО».
«ВСЕ УСЛУГИ НА ЭТОМ КЛАДБИЩЕ ОСУЩЕСТВЛЯЕТ ИСТОРИЧЕСКОЕ ПОХОРОННОЕ БЮРО МАРФАРО».
– Я ничего не имею против, но тут понадобится разрешение мэрии…
Довольный могильщик отложил табличку:
– В мэрии всегда замолвят за меня словечко.
В двадцать минут четвертого я был у Марфаро. Он подбивал итоги в своем гроссбухе, в котором записывал все свои приходы и расходы, включая мелочь, потраченную на хлеб.
Мы сели в мотокар и отправились к дому Грациано.
Они с женой ожидали нас под навесом. Она сияла от радости. Он несколько меньше, хотя сильно изменился по сравнению с утром: побрит, причесан, в белой, идеально выглаженной рубашке.
Я попросил Марфаро остановиться перед домом.
– Вы садитесь на переднее сиденье.
Вместе с могильщиком мы подняли его на руки; мне было тяжело, подлая нога ныла, но в конце концов мы его усадили: я даже не подозревал, что у Иеремии такие сильные руки. Инвалидное кресло привязали сзади, я уселся на край кузова, ноги болтались в воздухе.
Марфаро рулил потихоньку, мы решили не ехать через центр города, поэтому по разбитым сельским дорогам добрались до кладбища с другой стороны.
До закрытия оставалось двадцать минут. Усадили Грациано в его кресло, и могильщик взялся его везти.
– Я сам, если не возражаете.
Иеремия уступил мне место, я перехватил ручки – и покатили. Хромой, везущий хромого, оба смотрители кладбища, мы казались героями мифов, где нас представляли посредниками между здешним и потусторонним миром, наподобие Эдипа и Филоктета. Я возвышенно пережил пересечение границы, въезд в беспредельность, за кладбищенские ворота.
Меликукка был заметно взволнован:
– Не думал, что еще раз доведется.
Но я помнил о главной причине, по которой мы оказались здесь.
– Я не мешкая покажу вам одно место.
Грациано смотрел по сторонам, здесь каждый уголок был ему памятен, и я представлял, как бы чувствовал себя на его месте.
– Это здесь, – сказал я, поворачивая на дорожку, ведущую к могиле Эммы.
Мы остановились перед ней.
– Это – могила той женщины с фотографии.
Меликукка ее осмотрел.
– Вспомните, вы ее хоронили?
– Нет, когда я стал сторожем, могила уже была, в этом я уверен. По фотографии я ее не узнал, а сейчас припоминаю, меня еще удивило отсутствие имени и дат.
– Значит, она была захоронена здесь как минимум четыре года назад.
– Как минимум. Этот сектор не такой уж и новый.
– В каком смысле?
– Значит, вы этого еще не поняли, – ответил он с намеком на улыбку. – Не считая семейных склепов и закупленных участков, захоронения производятся по секторам, это означает, что здешние могилы появились примерно в одно и то же время.
Я окинул взглядом соседей Эммы, но разница в годах оказалась слишком значительной, чтобы дать мне хоть какую-то зацепку. Последовало молчание. Я боялся, что Грациано спросит о причине моей заинтересованности, но он думал совсем о другом.
– Вас не затруднит провезти меня по кладбищу?
– Куда пожелаете, – ответил я, отвлекаясь от своих мыслей.
Он хотел побывать повсюду: у маленькой клумбы, которую он усадил желтыми розами, любимыми цветами жены, у бетонного распятия, вынутого из земли и прислоненного к кладбищенской ограде, перед которым он перекрестился, у могилы своей матери.
– Жаль, что не подумал захватить хотя бы цветок с огорода.
– В следующий раз возьмете. Когда бы вам ни захотелось наведаться, дайте только знать, я или Марфаро позаботимся о том, чтобы вас сюда доставить.
Но по лицу Грациано нельзя было сказать, что ему этого очень хотелось.
Под конец он решил побывать в покойницкой. Я спросил у него о предметах, стоявших на полке.
– Все они, кроме кассетника, уже были, когда я начал работать.
– И френологическая голова?
У Грациано вытянулось лицо, словно я говорил по-немецки. Для него это была всего лишь голова, и только.
– Наверное, осталась от Гераклита, бывшего смотрителем до меня. Когда он исчез и я занял его место, она стояла там, – указал он на столик у двери, – вместе со всеми бумагами. Наверное, эта штуковина его. Я всего лишь поставил ее на полку, среди прочего барахла. Бедняга Гераклит! Когда жена выгнала его из дома, он, до того как исчезнуть, стал ночевать здесь, на железном столе.
Я вспомнил о слове, дописанном на голове ручкой:
Последние слова он произнес медленно, словно устал от такого обилия разговоров: «Наверное, пора возвращаться», – намекнул он могильщику, показывая на часы.
Я спохватился и сказал:
– Последний вопрос. Вы никогда не видели, чтобы кто-то навещал женщину с фотографии?
– Нет, не видел. Я могу ошибаться, но в памяти никто не сохранился.
– А не помните, стоял ли когда-нибудь цветок на ее могиле?
– Ну как тут припомнишь цветок…
– А если я уточню, что это был репейник?
– Репейник? На кладбище? Вот что я вам точно скажу: никакого репейника ни на одной могиле не было.
Когда мы подъехали к воротам, Грациано попросил меня остановиться.
– Всего на минутку.
Руками развернул кресло в сторону кладбища и обвел его взглядом справа налево, задерживаясь на деталях, словно хотел все покрепче запомнить.
Это напоминало прощание. Долго сдерживаемое им волнение пролилось тихими и горькими слезами.
– У вас есть платок?
Я протянул. Он вытер слезы и вернул.
Именно в эту минуту через окропленный слезами белый лоскут произошла тайная передача полномочий от Грациано Меликукка к Астольфо Мальинверно.
19
19
На могилу Эммы я отправился поздно, понедельник выдался хлопотным.
Если женщина в черном и та, что изображена на фотографии, один и тот же человек, значит, похороны были инсценировкой, и могила ее пуста. Но ради чего устраивать собственные похороны? От какой опасности стремилась спастись Эмма?
В пыли, покрывающей цементные плиты, на прилегающем к могиле свободном участке земли, я обнаружил широкие следы, словно здесь ночевала бездомная собака.
Почувствовал, что за мной наблюдают, и несколько раз осмотрелся вокруг, но никого не увидел. Вытер пыль со стекла фотографии, взялся за метлу, чтобы расчистить дорожку.
– Почему вы так заботитесь об этой могиле?
У меня похолодела кровь. Не было нужды оглядываться, чтобы понять, кто задал этот вопрос. Дрожь пробежала по телу. Я набрался духу и повернулся.
Наконец-то я увидел ее глаза.
Вне всяких сомнений, это была Эмма. Не такая бледная, как на фотографии, но это была она, и впечатление близкого знакомства, испытанное мною в первый раз, сейчас лишь усилилось. Не стоило даже сличать ее лицо с фотографией. Это была она.
Оставался вопрос, который она задала и на который я еще не ответил.
– Это – моя работа, – произнес я на остатках дыхания.
– Я давно за вами наблюдаю, – обронила она.