Когда жених их разъединил и, схватив ее за руку, направился к гостям, Марчелло почувствовал себя нагим – у него грубо отняли лучшую его часть. Ему хотелось ее остановить, но она, как во сне, удалялась. Он слегка уже ощущал себя вдовцом, не знавшим до тех пор любви. Да, мы, увы, так устроены, полагаемся на свой опыт и думаем, будто всю жизнь знали, что такое любовь, дружба, боль, давали этим чувствам названия, которые мы слышали, читали, которые воображали себе, но вдруг происходит нечто, говорящее нам, что это суть пустые слова; то, что мы называли любовью или болью, было лишь промежуточными ступенями, и мы удивляемся жизни, искаженной словами, и после долгих лет мистификации осознаем, что ничего из называемого этими словами мы так и не прожили.

В то короткое мгновение, когда оторвавшийся с ветки цветок кружился в воздухе, Марчелло понял – то, что он называл любовью всей своей жизни, любовью не было, и когда он увидел удаляющийся свадебный кортеж, то почувствовал, что увязает в черной липкой жиже. Потеряв цветок, он впервые почувствовал одновременно счастье любви и боль потери.

От группы гостей отошел человек с «Полароидом», приблизился к нему и протянул фотографию. Архитектор посмотрел на нее, это было реальное отражение произошедшего. Он держал снимок благоговейно, как реликвию, в то время как единственная любимая им женщина шла навстречу своей судьбе – судьбе растоптанного цветка, а сквозь ветки вишен лил озаряющий свет, и крылья разводного моста поднимались. На этом снимке была изображена пара влюбленных, празднующих свою свадьбу.

Он посмотрел на поворачивающий за угол кортеж, и в эту минуту невеста оглянулась; в глазах ее была грусть вдовы, недавно потерявшей мужа, она лучезарно ему улыбнулась, словно говоря: прощай, мой обетованный, помни меня навечно, так же поступлю и я. Сердце Марчелло сжалось в комок, он снова взглянул на снимок, а потом бережно положил его во внутренний карман пиджака. Прощай, обетованная моя.

Он наклонился, захватил пригоршню опавших лепестков и пошел своей дорогой.

В дальнейшем он признался своему ближайшему другу, что в тот раз впервые почувствовал себя женатым. А поскольку у любимой должно быть имя, он назвал ее Сакурой, как японскую вишню, под сенью которой они сочетались. Каждый раз, когда он смотрел на фотографию, он был уверен, что Сакура в эту минуту думает о нем, поскольку любить можно по-разному.

С тех пор каждый спроектированный им мост приводил его в состояние грусти, потому что мосты не только объединяют то, что разъединено, но и напоминают, что они – суть иллюзия и что мы – лишь плавающие острова в океане.

Марчелло умер от болезни сердца через год после жены. Перед смертью он признался другу, что хотел бы, чтобы эта фотография была на его надгробии вместе с закупоренной вазой, в которой хранились засушенные им цветки сакуры.

Публийовидий Джераче рассказал мне эту историю в общих чертах, подробности добавил я. Это мой извечный порок – воображать людей, придумывать истории и перекладывать их в слова, хотя я уверен, что Марчелло именно так и думал: мы не более, чем плавающие острова.

Я осмотрелся вокруг, и это ощущение окрепло: все могилы находятся порознь, но объединяет их какой-нибудь незначительный пустяк – лепестки цветов, которые ветер переносит с одного надгробия на другое, бабочки, садящиеся где придется, ручеек воды, вытекающий из разбитой вазы и стремящийся к соседней могиле, словно природа создает мосты, прядет нити связей, пунктиром намечает пути.

Марчелло и его японская суженая были двумя противоположными точками земли, между которыми пролегла одна и только одна прямая линия.

21

21

Уже долгое время в Тимпамаре не упало и капли воды. Земля сохла и трескалась, вода из фонтанов текла жидкими струйками, зелень лугов и садов поблекла, местами пожухла.

В баре и на улицах только и говорили, что если так будет продолжаться и дальше, то наступит конец земле, животным и людям.

Живые изгороди, клумбы, кустарники на кладбище могли засохнуть, поэтому я каждое утро занимался их поливкой. Если не дотягивался шланг, то я с помощью Илии наполнял бидоны и отвозил на тачке. Казалось, это война со временем, иногда вода испарялась прямо на глазах, и стебли уступали неодолимой силе солнца.

Каждый вечер жители Тимпамары смотрели в небо, пытаясь угадать в его разводах, есть ли намек на дождь.

Никто из них и подумать не мог, что этот непролившийся дождь сыграет роковую роль в судьбе механика Федора Диаманте.

Накануне он подарил себе мотоцикл, в день своего двадцатисемилетия, девять лет копил деньги; он оседлал его в позе Марлона Брандо, и невеста сделала фотографию, после этого он проехал маленький круг между набережной Пьяно и площадью, а на следующий день собрался преодолеть на максимальной скорости все три километра прямой дороги, которая ведет за пределы города.

Эта прямая дорога небезопасна: на каждом буке, растущем на ее обочине, была прикреплена фотография погибшего здесь в аварии, ибо прямой эта дорога была только по названию, она была обманчиво коварна, издалека казалась совершенно прямой и невольно возникала охота промчаться по ней на головокружительной скорости, хотя здесь могла таиться ловушка, справа и слева к ней примыкали проездные дороги в поля, и в любую минуту оттуда, как разящая стрела, могла выскочить машина или любое другое транспортное средство.

В то утро Федор Диаманте и Николай Чинквефро́нди проснулись почти одновременно, словно удар кузнеца Шатобриана молотом по наковальне был их общим будильником.

Один проснулся в плохом настроении, другой – в отличном.

Плохое настроение Николая объяснялось тем, что накануне вечером он отправился в кровать с надеждой на дождь, который напоит его поля, а встав и поглядев в окно, обнаружил палящее солнце и растрескавшийся асфальт, выматерился в бога душу мать, прости господи, ему до смерти не хотелось загружать цистерны с водой на трактор и ехать поливать пересохшие поля.

Отличное настроение Федора объяснялось тем, что он открыл глаза с горячим нетерпением услышать рев своего металлического коня, и в такой, как этот, солнечный день было бы грехом не осуществить свое желание.

Николай выехал намного раньше его, а Федор не торопился, ему хотелось продлить наслаждение ожиданием; зашел в бар выпить чашечку кофе и сел за стойку и, когда через четверть часа собрался подняться, нерасторопный официант испачкал ему голубую рубашку, которую он отправился застирать в туалет.

Когда Федор уселся на мотоцикл, Николай закончил поливку полей и укладывал пластмассовую цистерну на трактор.

Федор сорвался с места и, как каждое утро перед работой в своей авторемонтной мастерской, зашел поцеловать свою невесту Маргариту. Исполнив ритуал, он не успел сделать и трех шагов, как Маргарита позвала его обратно, чтобы обменяться с ним самым долгим поцелуем.

Федор вложил этот поцелуй в свой шлем, застегнул ремешок и, когда под взглядом возлюбленной Маргариты включил первую скорость, подумал, до чего прекрасна жизнь.

В городской черте он ехал на маленькой скорости, но, выехав за пределы Тимпамары на дорогу, которая кажется прямой, прибавил газу и полетел, как в свободном падении.

Он летел на такой скорости, что козырек его шлема в мгновение ока оказался усеян мошкарой, одна мошка отвлекла его, на мгновение ему даже показалось, что брызнула кровь. Он на миг отвлекся и не увидел трактор Николая, который, подавшись вперед, смотрел то направо, то налево и не видел впереди никакого препятствия.

Когда две железяки столкнулись и мотоцикл превратился в лепешку, хорошее и плохое настроение поменялись местами.

Так погиб молодой Федор, по причине непролившегося дождя, заставившего Николая выехать спозаранку в поля, из-за долгого, повторяющегося поцелуя, нерасторопного официанта, капли кофе, пролившейся на рубашку, окровавленной мошки, наверное, комара, и кто скажет, знал ли Федор, что мошкара – это самые быстрые из всех летающих насекомых, например, мокрецы производят тысячу взмахов крыльями в секунду, – тысячу в секунду, – так что, глядя на них, кажется, будто они неподвижны, и когда Николай подошел, то увидел, что голова Федора лежит на краю дороги, что он мертв и столь красивый, что казался живым.

На следующий день вся Тимпамара собралась на отпевание.

Я вывесил на двери библиотеки объявление и тоже пошел туда. Там я снова увидел черного пса; он вошел в церковь с похоронной процессией и улегся, свернувшись в клубочек, у катафалка с гробом; никто его не прогонял. Где он находился между одним отпеванием и другим, никому не известно. Он стал принадлежностью похоронной церемонии Тимпамары, и кому-то даже в голову пришло дать ему кличку. Придумал ее Сергей Чессанити, работавший на комбинате и собиравший русские книги, рассказы, романы и вообще все русское, поскольку был сыном простого солдата, отправленного в Россию с Итальянским экспедиционным корпусом под командованием генерала Франческо Дзингалеса и пропавшего без вести, может, погибшего при осаде Петриковки.

Когда он увидел пса, то сказал друзьям, пришедшим на похороны и сидевшим на ступеньках церковной лестницы, гляди-ка ты, Каштанка явилась, которую он произнес, как прочитал в названии: Качтанка, и это слово, неизвестное многим, понравилось всем, ибо что, в сущности, должны делать слова, как не нравиться, даже если ничего не значат.