Я сложил все эти книги в пакет – целый ящик таких я держу для подобных случаев.

– В любом случае я верю в жизнь после смерти, – сказал я ему вполголоса.

– Я и не сомневался, – ответил он и стал спускаться по лестнице с еще большим трудом, чем поднимался по ней. – В следующий раз, – сказал он на выходе, – у меня для вас будет рассказ.

Оставшись один, я по старой привычке узнавать людей по книгам, которые они читают, попробовал составить себе представление об этом человеке и о том, что он ищет. Нашел значения слов «гематрия», «аритмомания», «изопсефия», попробовал увязать их с другими книгами и понять, есть ли связь между ними и голосами и звуками, о которых он мне говорил.

Я закрыл ставни и с необычным для себя спокойствием отправился запирать кладбище.

Моя обезоруживающая своей простотой и прямолинейностью жизнь вдруг наполнялась загадками, словно за несколько дней я стал одним из многочисленных литературных персонажей, оказывающихся втянутыми в ситуации, превышающие их возможности: воскресшая Эмма, моя самая главная мысль, а теперь и Исайя Караманте, приезжий, блуждавший по кладбищам, вслушиваясь в голоса и отмечая услышанное какими-то закорючками, имевшими отношение к науке, смерти, Богу.

23

23

Луч света разбудил меня в то утро в дурном настроении. На улице дул ветер и подлая нога болела. Так всегда случалось при перемене погоды. Я промучился всю ночь, обернул ее шерстяным пледом, думал, в тепле обычно легчает, но это не помогло.

Первой мыслью, последышем какого-то сна, стало лицо отца перед маленькой могилой Ноктюрна.

Я согрел молока, позавтракал и отправился на кладбище.

Порой между мыслями и событиями пролегает как будто незаметная связь, потому что перед входом в бар стоял Плутарх Санджине́то и курил сигарету и, едва увидев меня, подошел.

– Привет, как самочувствие, Астольфо?

Он говорил все тем же хриплым голосом, что и в школе, когда мы сидели за одной партой, и он защищал меня от обидчиков и насмешников. Я чем-то пришелся ему, и он был мне симпатичен. После школы он устроился на комбинат, это было видно по тому, что из его кармана торчала сложенная вдвое брошюра. Мы часто с ним встречались в этом месте и задерживались поболтать.

– Вчера завезли целый грузовик книг, по-моему, интересных, зайди, взгляни сам.

– Может, утром зайду, если сумею освободиться, или же после обеда, перед библиотекой.

– Приходи когда хочешь, я работаю целый день.

Как правило, я заходил к ним по пятницам, но в этих случаях делал исключение.

От боли я хромал еще сильней и за тяжелую работу не брался. Утро продолжалось, я ушел в подсобку, положил ногу на табуретку и прикрыл одеялом.

Через полчаса отправился в семейный склеп, взглянуть на фотографию Ноктюрна. Обычно я делал это в дни, когда спозаранку впадал в меланхолию. Каждый раз, когда боль в ноге становилась невыносимой, я думал о нем.

Было время, когда мы оба были живы, находились вместе в материнской утробе, дышали равномерно в унисон.

Объясняя отцу, почему дыхание младенца остановилось, врачи сказали, что он был недоразвит по сравнению со мной, как если бы его развитие остановилось за несколько дней до рождения, материнское тело выбирало, тянуло жребий, и этот жребий выпал ему.

Чем руководствуется Природа, делая свои выборы? Есть какая-нибудь логика в смерти?

Этими вопросами я задавался, когда меня донимала нога и я думал о Ноктюрне и обо всем том, чего я лишен, что унес с собою он, даже два недостающих сантиметра в ноге, и любовь, которой мне никогда не хватало, тоже досталась ему. Возможно, в предродовом существовании, между зачатием и появлением на свет, у каждого из нас был свой близнец, наша противоположность, заключавшая в себе все наши будущие изъяны: сложенные вместе, мы были бы совершенством, но он умирает до нас, и, может, смерть его – это жертвенность, придающая смысл жизни выжившему, его поискам недостающей половины.

Я направился к могиле Эммы. Есть ли логика в любви? Не она ли заменяла моего отсутствующего близнеца, не она ли была человеческим ухищрением, заполняющим врожденную пустоту? Я подумал о сиамских близнецах, о двуликом Янусе, о платоновском андрогине, о единстве и его усеченной половине.

Начиная с загадочного появления ожившей Эммы мои мысли были только о ней. В дни, последовавшие за нашей встречей, я надеялся, что она вернется, но не отчаивался, а думал, что мы можем пересечься на улице, в магазинах, перед выходом из бара.

В библиотеке тоже, когда я слышал чьи-то шаги на лестнице, первая мысль, что это она.

Чтобы выглядеть достойно при встрече, я стал надевать серую рубашку, приходил в ней даже на кладбище и стал пользоваться рабочими рукавицами, чтобы не испачкать руки. Тогда же я начал пользоваться бриллиантином, чтобы волосы во время работы не вставали дыбом.

Если раньше все происходило у ее могилы – мысли, полеты фантазии, учащенное сердцебиение, то теперь достаточно было выйти из дома, чтобы это случилось с удвоенной силой, ибо каждое пересечение параллелей и меридианов могло оказаться избранным местом встречи. Если при приближении к фотографии меня охватывала дрожь, то это была надежда, что, свернув за угол, я встречу Эмму во плоти, в черном, в знак уважения к своей видимости.

Домой я вернулся на полчаса раньше, наскоро пообедал, сел на диван, ногу положил на стул и на больное место – грелку. Незаметно заснул, примерно на час.

После сна боль стала меньше, поэтому я отправился на комбинат, посмотреть на привезенные книги.

Ворота у них всегда были открыты. Я вошел, огляделся по сторонам в поисках своего друга Плутарха Санджинето, спросил у проходящего мимо рабочего.

– Он в прессовальне. Я как раз туда, могу кликнуть.

Плутарх появился через несколько минут.

– Пошли, посмотришь.

Он был прав, отменная свалка, много книг в приличном состоянии, обидно представить, что вскоре они попадут на конвейер и превратятся в кашу.

– Сколько можно взять?

Он принес два джутовых мешка.

– Складывай в них все, что сочтешь нужным, потом я отволоку под навес, а после этого притащу в библиотеку.

Выбрать было нелегко: я отбрасывал книги, уже имевшиеся у нас, и останавливался на не известных мне названиях и авторах, которых никогда не читал. Будь моя воля, я бы торчал здесь до вечера.

Когда оба мешка были наполнены, я позвал Плутарха, который отнес их в надежное место, под навес перед складом. Спросил, не найдется ли у него пакет, и отобрал с десяток книг, чтобы унести их с собой: несмотря на досаждавшую мне ногу, с пустыми руками я вернуться не мог. Я уже уходил, когда увидел рабочего, взобравшегося на автокар и вилами скидывавшего на конвейерную ленту груды этих книг. Я наблюдал, как стальные когти впиваются в бумагу, как книги превращаются в макулатуру, покорно устремляясь к уничтожению, и мир показался мне величайшей несправедливостью.

Мне известна финальная часть этой депортации. С конвейера книги попадают в огромные чаны на колесах; когда один наполняется, подается другой. Полный чан проезжает несколько метров и сбрасывает свое содержимое под пресс. Через мгновение пресс глухо падает и получается бумажный куб. Безымянный. Угнетающий.

Так умирали книги – мучительно и внезапно, как в автомобильной аварии или от разрыва сердца.

Я вышел, глухой стук пресса звучал в голове, а в глазах возникали книги, утешавшие, помогавшие, развлекавшие, ставшие инертной материей.

С этими ощущениями я провел остаток дня в библиотеке. Водрузил принесенную стопку книг на стол и принялся их рассматривать перед тем, как взяться за каталогизацию и расстановку по стеллажам. Не все из отобранных изданий были в хорошем состоянии.

В каталоге городской библиотеки Тимпамары существует указательный номер, которого нет нигде. Книги, которые я приносил с комбината, часто находятся в плачевном состоянии – без обложки, с испачканными, разорванными или недостающими страницами, но их все равно стоило сохранить, особенно редкие издания. К их каталожному номеру я добавлял аббревиатуру ДЕФ, указывавшую, что в книге имеются повреждения. Они хранились на отдельной полке. Книги здесь не выбрасывают. Об этом свидетельствовали разрозненные страницы, которые подбирали и хранили рабочие комбината. Я правильно поступил, применив на практике их опыт, в противном случае лишил бы себя возможности увидеть то, что вряд ли попало бы мне в руки.

Четвертая из отобранных в тот день книг была издана в девятнадцатом веке: «Трактат о науке и искусстве акушерства» Антуана Дюже́, – ее я взял, потому что нечасто попадаются книги позапрошлого века, но также и потому, что она была снабжена прекрасными иллюстрациями. Должно быть, она долго мокла под водой – половина страниц, включая обложку, были влажными и выцветшими. Это была седьмая по счету книга девятнадцатого века из хранившихся в библиотеке, но не это представляло ее ценность в моих глазах, а иллюстрация на сто двадцать первой странице, на которую я натолкнулся случайно.

Два близнеца в материнском лоне.

Тут был ряд репродукций поз, которые близнецы принимают внутри плаценты: сближаются, лежат валетом, поворачиваются друг к другу спиной, но среди всех прочих положений одно особенно привлекло мое внимание.

Подпись под ним гласила: «Положение объятия».