Пока фантазия не остыла, я набросал траурное объявление, которое затем продиктую в газету:
Похороны состоятся завтра в 15:00 в церкви Святого Акария в Тимпамаре.
46
46
Случаются необъяснимые смерти. Внезапно кто-то умирал, ни с того ни с сего. Жил человек, ничем не болел, никаких аварий, сердце работало исправно, как часы, и другие органы тоже, лейкоциты и давление в норме, не пил, не курил, ни диабетов, ни холестерина, не напрягался, вел нормальную жизнь, никаких генетических предпосылок среди близкой и далекой родни. И тем не менее умирал, опережая тех, кому стукнуло девяносто, кто лежал на смертном одре, заядлых курильщиков и вернувшихся на иглу наркоманов, опережая собственных, перенесших инфаркт детей.
Смерть как следствие врожденной конституции, внутренней хилости, определяющей хрупкости. Как отрывающийся от ветки лист. Или же клетка.
Я подумал о клетках, сведения о которых почерпнул из одной недавно спасенной от гибели научной книге. О клетках, запрограммированных умереть. Об апоптозе.
Я не знал, что существует специальное слово для определения отрывающихся от ветки листьев или от венчика лепестков цветка. А оказывается, есть древнегреческое слово, обозначающее этот и только этот феномен, придуманное, чтобы указать на момент кончины живой части, отрывающейся от целого; нам вовеки не хватит слов, чтобы ими обозначить все особенности действительности, каждый отрыв, откол, разделение, исчезновение. Апоптоз.
В нашем теле есть клетки-самоубийцы, они уже при рождении запрограммированы на смерть, и мне это до боли показалось необычным.
Например, что происходит с нашими конечностями. В человеческом эмбрионе уже намечены руки и ноги в виде кожистых перепонок, как у всех водоплавающих птиц, у альбатросов или ныряющих буревестников: для того, чтобы у нас оформились пальцы, эти перепонки должны отмереть, точнее, закончить самоубийством. Это процесс апоптоза: в организме взрослого человека ежедневно умирает около семидесяти миллиардов клеток: за год масса сменившихся клеток равна массе тела. Мертвые и живые уравновешивают друг друга, ибо миром управляет закон равновесия. Клеточное самоубийство необходимо, ибо за счет него создается сбалансированная конструкция. Это применимо и к людям, и, может быть, в этом и заключалась внезапная смерть людей, непонятная и необъяснимая: в программировании выживания рода.
Это была своеобразная жеребьевка, жаль, что не распределение по заслугам, например, всем девятистам шестидесяти пяти клеткам почвенной нематоды
Но апоптоз подразумевал, что если клетка хочет жить, она должна избежать самоубийства.
Офелия не смогла, не избежала. Я смотрел на ее фотографию, думал о совершенстве ее тела, о слаженности организма, о ее прекрасных глазах и не мог поверить, что за всем этим очарованием прятались сотни тысяч клеток-самоубийц, что красота ее обязана запрограммированному лишению части ее жизни, что в тот вечер, когда я тайком ее целовал, какая-нибудь невидимая человеческому глазу клетка уже начинала отмирать: приобретала шарообразную форму, теряла контакт с соседними клетками, хроматин и ядерная ламина приходили в негодность, ядро разрушалось, и она на последнем дыхании устремлялась к последней стадии – поглощению некрофагами-фагоцитами. В тот миг то же самое происходило и во мне, и в любом другом живом организме.
Прошел почти месяц с того дня, как я выяснил, кто приносит цветки репейника, и по утрам, когда я шел на кладбище и на пустынных улицах, среди спящих домов раздавалось цоканье моей хромой ноги, я думал, что, может, и я запрограммирован стать ползучим пыреем, который в любую минуту может быть сорван и принесен на кладбище, если для апоптоза не имеют значения размеры – клетка ли это, человек или вся Вселенная.
Небо было облачным и хмурым, ногу ломило. Когда мы с Каштанкой, бежавшей рядом, вошли в ворота, пошел первый, легкий дождь, на который можно было не обращать внимания. С моря доносились глухие раскаты грома, потом поднялся ураганный ветер, дувший по всем направлениям: небо потемнело, а с комбината понеслись тучи бумаги, залетавшие во все уголки.
И вдруг хлынул дождь, густой и настолько сильный, что брызги больно били по плечам. Я спрятался в подсобке. Немногие посетители разбежались укрываться кто куда, под деревья, под скаты крыш каменных склепов. Я ждал, когда он закончится, но уже через час дорожки на кладбище напоминали горные потоки. Был полдень, я все равно решился идти домой. Открыл зонтик, но не прошел и двух метров, как ветер вывернул наизнанку его железный скелет. Я вернулся, напялил дождевик и, промокший до нитки, добрался до дома.
В тот день в Тимпамаре хлынул библейский потоп: разверзлись хляби небесные. Дождь лил как из ведра непрерывно три дня и три ночи, но воды пролилось столько, сколько за сорок дней и ночей, так что она покрыла собой всю землю. Улицы, подвалы и дома затопило, вода уносила за собой все что ни попадя, всякую рухлядь, но главное – листы бумаги, сотни тысяч страниц, которые выплывали за ворота комбината и покрывали город, словно слоем снега. Были закрыты магазины, школы и все учреждения, в городе вырубился свет, день обернулся ночью. Великий Читатель подчеркивал у себя то, что достойно сохраниться, а что может исчезнуть, опустившись на дно небытия.
Я не выходил из дома, кладбище все равно было открыто. Так продолжалось три долгих, нескончаемых дня.
Лишь на четвертый с ударом колокола, зовущего на вечерню, дождь прекратился так же внезапно, как и начался, и ослепляющее солнце осветило руины, в которые превратился город: Тимпамара казалась одним из тех призрачных городков на горных вершинах, которые опустели много столетий назад. Грязью, принесенной водой с полей и гор, было покрыто все. Люди выходили на улицу, как каторжники после амнистии, слышался гул голосов, сыпавших проклятия и требовавших возмездия.
Я тоже вышел из дома.
Зрелище разрушения было словно рекламным роликом бренности человеческой жизни; мы возводим дома, они кажутся незыблемыми, но достаточно даже не землетрясения, а трех дождливых дней, чтобы все пошло прахом.
Первым делом я отправился на кладбище, Каштанка бежала за мной: в те дни я окончательно убедился, что она меня никогда не бросит, и, может быть, даже распорядится похоронить себя в могиле со мной, наподобие древних, хоронивших вместе с людьми их собак, чтобы те были провожатыми хозяину по неведомым дорогам подземного мира.
Я считал, что за освященными стенами кладбища все останется нетронутым, как если бы этот охраняемый вечностью уголок земли не являлся частью мира и был не подвержен природным катаклизмам, но вопреки ожиданиям обнаружил упавшие на надгробия деревья, разбитые мраморные памятники, повсюду валялись сломанные ветки и листья, разбитые вазы, покореженные фотографии, а в некоторых местах в нижней части кладбища были размытые могилы и выступали человеческие кости. Я ступал, смотря под ноги.
Моего кладбища книг тоже больше не было: зеленая сетка ограды снесена, указатели растений исчезли, книги-мученицы унесены потоками грязи, возможно, перемешавшись с поднявшимися из могил берцовыми костями и нижними челюстями. Я добивался для них справедливой смерти, но в конечном счете решения принимает природа.