В поисках помощи я взглянул на Просперо, наливавшего себе второй стакан воды.

– Я расскажу вам историю женщины, чье имя никогда не знал. Помните надписи мелом на памятнике? С именем… по-моему, Эмма… Это вы написали?

– Нет, – солгал я.

– Неважно, поскольку появилось хоть какое-то имя, если хотите, можем называть ее Эмма.

В ту минуту меня посетила неожиданная мысль: я ведь никогда не знал настоящего имени Эммы. Офелия никогда его не произносила, а я ни разу не спрашивал. Настолько ее личность упрочилась в моих мыслях, что никакая другая женщина ею быть не могла и любое другое имя было с ней несовместимо.

– Моя жена, царствие ей небесное, работала медсестрой в психиатрической лечебнице в Маравакате. Однажды к ним пришла женщина. Одна, без сопровождающих лиц; моя жена занялась ее приемом. Она мне рассказывала, что та была как потерянная, в невменяемом состоянии, повторяла бессмысленные фразы и прижимала к себе куклу, которая на фотографии. Ее приняли в клинику, хотя никто не знал ни ее имени, ни фамилии, ни откуда она. Словно явилась из ниоткуда. С куклой ни на минуту не расставалась: ухаживала за ней, как за ребенком, причесывала, обнимала, убаюкивала и называла ее Офелия. В те годы… да и не только в те… жена моя не могла иметь детей, у нас их и нет, как вы знаете, и это материнское поведение больной ее околдовывало. Она привязалась к Эмме, пыталась ее разговорить, рассказать свою историю, но кроме этого имени женщина не произносила ни слова. Потом у нее начались эпилептические припадки, ей стали назначать лекарства. Однажды врачи попросили мою жену, единственную, кого она к себе подпускала, сделать ей укол нового препарата. У Эммы начался жесточайший приступ, поднялась температура, бесконечная рвота и бред: она прожила пять дней в этом аду и скончалась, прижимая к себе куклу, на руках моей жены, считавшей себя причастной к ее смерти. Никто так и не понял причину такой реакции на препарат, но факт, что она ввела его Эмме, оставался фактом. Она не могла успокоиться, поэтому, когда речь зашла о том, чтобы похоронить ее в общей могиле на кладбище сумасшедшего дома, жена сказала, что займется этим сама. Она мне сразу все рассказала, призналась, что чувствует за собой вину, что надо устроить достойные похороны, хотя бы в знак покаяния пред ней. Так мы и сделали. Взяли на себя все расходы, перевезли ее тело сюда, в Тимпамару, с ее неразлучной куклой. Ни имени, ни фамилии ее, ни даты рождения мы не знали, за исключением даты смерти, но какой смысл писать ее на памятнике? Среди нескольких вещей, которые были в ее маленькой сумочке, мы обнаружили ее фотографию в молодости. Это единственное, что мы поставили на памятник. Жена моя так и не избавилась от чувства вины, она притупляла его уходом за могилой.

– Выходит, это вы похоронили ее там?

– Да, но… сейчас я могу вам признаться, это были не совсем законные похороны, но моим закадычным другом был тогдашний смотритель кладбища Гераклит Ферруццано, он пошел на уступку.

Как бы мне хотелось, чтобы Офелия слышала эти слова, что мать с ней никогда не расставалась, что безумно любила ее. Я сказал об этом Просперо:

– Она все это знала!

– Откуда? Когда?

Я подпрыгнул на стуле.

– Точно не помню, может, больше месяца назад.

Я подсчитал, за несколько дней до смерти.

– По правде сказать, я ее и раньше видел, пошел отнести все тот же цветок, увидел ее у могилы и отказался от своего ритуала. Вернулся через два дня, она по-прежнему стояла там. Меня разобрало любопытство, и я подошел. Сходство между ними было такое, что я не удержался и сказал ей об этом. Мы разговорились. Я сказал ей, кто я такой, и что это мы с женой похоронили ее мать в этом месте.

– Вы ей все рассказали? Все то, что и мне?

– Будьте уверены, она не переставала расспрашивать, а когда я ей рассказал про куклу по имени Офелия, с которой мать никогда не расставалась и которая похоронена с ней, она разразилась слезами.

– Можно последний вопрос?

– Спрашивайте что хотите.

– Почему вы приносите именно репейник?

– Жена говорила, что Эмма любила эти цветы. В сумасшедшем доме составляла из них букеты, ставила на тумбочку или клала в ногах кровати. Она больше всего любила эти цветы, и жена подумала, что они ей сродни.

Простота этого ответа вышибла почву из-под моих ног. Я месяцы провел в догадках, строил разные умозаключения, усматривал в них невесть какие символы и скрытые значения, проводил изыскания об этом растении, копался в легендах, и вот, пожалуйста, ответ, самый простой и обезоруживающий из всех, какие только возможны. Эмма любила репейник.

Точка.

Книга про Дон Кихота, которую мне подарила на окончание школы моя учительница Джоконда, так и лежала у меня на библиотечном столе. Я ее не уносил, наверное, потому, что история, рассказанная мне Просперо Альтомонте, неосознанно с ней переплетясь, так и повисла в воздухе. Но сейчас эта глава была дописана до конца.

Даже к некоторым любимым книгам я относился с оговорками.

Существуют эпизоды, в которых писатели ошибаются крайне редко, – это смерть персонажей. В других местах может быть сколько угодно погрешностей: неточное определение, рыхлое описание, неправильное синтаксическое строение фразы, неправдоподобный диалог, но в выборе смерти проколов почти не бывает. Как иначе мог умереть Дон Жуан, если не так, как придумал Тирсо де Молина? Разве не совершенно самоубийство Треплева, разорвавшего все свои рукописи и застрелившегося, или Анны Карениной, бросившейся под поезд?

Однако время от времени я натыкался на какую-нибудь литературную смерть, несправедливую для жизни персонажа, наподобие тех ошибочных смертей, которые происходят в жизни, и тут можно говорить о рассеянности Творца. Но некоторые бумажные смерти заставляли думать о рассеянности их автора.

Реальные смерти я не мог изменить, но литературные – запросто, переписав их конец. Так я поступил с Дон Кихотом.

Вследствие проигранной схватки в нем возрастало уныние, переросшее в лихорадку.

Проспав больше шести часов, он проснулся, но это был уже не он: он отрекся от зловещей тени невежества, в которую его погрузило чтение рыцарских романов, и объявил о смерти хитроумного Дон Кихота из Ла-Манчи и о воскрешении добряка Алонсо Кихано, заклятого врага Амадиса Галльского. И наступил последний час Дон Кихота, – в окружении плачущих родных и близких он почил естественной смертью.

Все здесь не лезло ни в какие ворота. На протяжении сотен и сотен страниц рыцарь печального образа жил фантастической жизнью, с ним происходили невероятные приключения, разумеется, все в его голове, а где же еще, если не в извилинах мозга, в том крохотном пространстве, в котором каждый из нас живет своей настоящей и подлинной жизнью, где он сражался с великанами высотой с ветряную мельницу, победил Рыцаря Зеркал, силой отнял у цирюльника шлем Мамбрина, до смерти напугал изголодавшихся львов, оседлал крылатого деревянного коня, повидал чудеса в пещере Монтезиноса, а под конец умирает заурядной смертью обычного человека, ибо нет ничего более пошлого в этой жизни, чем в простоте дать дуба. Поднимись с этой кровати, дорогой Дон Кихот, и мы отправимся в деревню, переодевшись, как договаривались, пастухами; и если по дороге ваше благородие решит умереть, страдая от нанесенного вам поражения, возложите всю вину на меня; но ведь ваше благородие не раз читали в рыцарских романах, что рыцарям свойственно вышибать друг друга из седла, и тот, кто сегодня побежденный, завтра будет победителем.

В этом месте жизнь Дон Кихота должна была измениться, и я засел за новый финал достойной гибели великого человека, благородного идальго из Ла-Манчи:

Слыша слова верного Санчо, Дон Кихот попросил его приблизиться, чтобы напоследок обнять. Но, приблизившись к нему, верный оруженосец прошептал ему на ухо:

– Велите всем немедленно выйти, всем до одного, мой доблестный рыцарь.

Когда они остались вдвоем, Санчо вынул из сумки первый том Амадиса Галльского. Увидев книгу, Дон Кихот посмотрел на нее, словно увидел дьявола во плоти.

– Мой господин, все пошло отсюда, так постараемся, чтобы все не оказалось напрасным, поднимайтесь с кровати, храбрый Санчо оседлал и вооружил неукротимого Росинанта.