Еще раз подумал о Марфаро. В силу наших доверительных отношений и, главное, в силу своей профессии он, наверное, меня бы понял, если бы я рассказал ему всю историю, задал бы, конечно, пару вопросов, но в конце концов все же помог. Вопрос заключался в том, когда он появится, если вообще появится, он не сидел днями на кладбище. А у меня времени было в обрез, и что бы я ни предпринял, закончить надо сегодня вечером, после закрытия кладбища.
Закончился раствор, я отправился месить новый и, срезая путь, пошел между могил и мимо той, которая прославляла несостоявшуюся вечность Илии. Меня озарило. Я направился к могиле малышки Артемизии, он был там, несостоявшийся Сирано, сводил счеты с угрызениями совести.
Я подошел и положил ему руку на плечо. Он посмотрел на меня вопросительно.
– Мне нужна твоя помощь.
Он повернулся и посмотрел на меня, и я увидел отражение своего лица в его темных очках.
– Пойдем, увидишь.
Мы подошли к столу в покойницкой и остановились. Я посмотрел ему в глаза и стал по одному снимать покрывала, пока не дошел до последнего. Откинул край, и он увидел лицо.
Реакция Илии была для меня неожиданной: он закрыл лицо руками и заплакал, знак того, что их связывала нить крепче, чем я думал.
– Отравилась. Я нашел ее здесь, когда открыл кладбище.
Он подошел к ней и ласково погладил.
– Вы ведь были друзья?
Он кивнул.
– Вот и у тебя есть причина помочь мне ее похоронить.
Он посмотрел на меня вопросительно и бог весть о чем подумал, но, главное, с какой стати хоронить ее должен я? Разве у нее нет родных? И к чему вся эта спешка, эта таинственность? Может, у него в голове мелькнуло подозрение, что я причастен к этой смерти, что я спровоцировал ее, и даже если сам не убивал, то сейчас должен скрыть следы преступления.
– Это должен сделать я, она сама меня просила, Илия, она все подготовила, – сказал я ему дрожащим голосом.
Он снял очки и пристально посмотрел на меня, говорю ли я правду. Я впервые видел его глаза, которые потрясли меня своей чернотой и глубиной.
Он снова согласно кивнул, надел очки и посмотрел на меня в ожидании распоряжений.
– Помнишь гроб, который эксгумировали? Вечером, после закрытия кладбища, мы положим ее в этот гроб и похороним.
Я закрыл ее лицо, сверху положил покрывала, и мы вышли. Загрузил еще тачку и двинулся к могиле Эммы. Илия последовал за мной. По дороге он подал мне знак остановиться и велел идти за ним. Подошли к его могиле, он предлагал похоронить Офелию там.
– Илия, она бы предпочла другое место.
Когда мы подошли к могиле Эммы, я добавил:
– Здесь, рядом со своей матерью.
Илия ничуть не удивился, кто знает, что еще рассказывала ему Офелия? Этого я никогда не узнаю.
– Она тебе о ней рассказывала?
Он кивнул в ответ: да.
Мы принялись за работу с усердием. Он подавал мне кирпичи, я выкладывал стены. Мы закончили все, включая верх.
Недавно пробили полдень. Работа была не идеальная, но годилась. Я оставил запас кирпичей и раствор для последнего этапа. Попрощался с ним, не решаясь взглянуть ему в глаза:
– Встретимся после закрытия.
Хотел было пойти домой, но, войдя в покойницкую, решил остаться с Офелией до открытия библиотеки.
Сел, прислонился головой к стене, ноги положил на табуретку. Склеп был готов, можно было остановиться и перевести дух. Я расплакался.
Она продумала все вплоть до мельчайших деталей. Еще не зная меня, когда наблюдала за мной издалека, в ее голове уже тогда сложился этот замысел. Она меня изучала, угождала мне, чтобы сейчас мы оказались с ней в подобной ситуации. Ее заботы, внимание, просьба не бросать ее никогда, все вело в полутень задуманной смерти.
Я был в отчаянии. Дыхания не хватало. Чем будет отныне моя жизнь, с утра подниматься, ковылять на кладбище и знать, что никогда ее не увижу?
На меня неожиданно накатил сон, как будто мне дали таблетку снотворного. Я сомкнул глаза и разомкнул их спустя час.
В библиотеку идти не хотелось, но я все равно поднялся. Убедился, что все в порядке, и запер покойницкую на три оборота ключа.
Нескончаемо долгим казалось мне время в библиотеке, я то и дело посматривал на стенные часы и лаконично отвечал на вопросы посетителей.
Закрыл библиотеку на полчаса раньше и поспешил на кладбище.
Илия был уже там. Я открыл покойницкую, и мы вошли вместе.
Без десяти шесть я дал сигнал о закрытии кладбища. Ждал пока выйдут все и для надежности попросил Илию обойти старый сектор и проверить, нет ли задержавшихся.
Мы остались с Илией одни. Я запер ворота.
– Начнем с гроба.
Пошли в подсобку, взяли тележку с гробом и довезли до покойницкой, потом съездили за крышкой. Все эти передвижения стоили мне страданий и боли. Я снял покрывала с тела Офелии. Посмотрел на ее лицо, красота которого была еще не тронута. Тут словно чья-то рука сдавила мне горло. Илия был потрясен по-своему. Я заметил, что когда подал ему знак взять ее за ноги, он не знал куда девать руки. Я поднял ее за плечи, и мы перенесли тело в гроб, который я устелил зеленым покрывалом. Пришлось слегка поджать ее ноги, ящик был небольшого размера. Скрестил ей руки на груди. Встали, в последний раз посмотрели на нее.
– Пора, – сказал я.
Подняли крышку и уложили сверху.
– Ты умеешь работать со сварочным аппаратом?
Илия кивнул. Он терпеливо и тщательно запаял цинковые края. С нечеловеческими усилиями перенесли гроб с телом на тележку. Колесо спустило совсем. Илия взялся толкать тележку, я ковылял и удерживал гроб. Он останавливался через каждые пять метров. Пару раз я его сменил, но с моей укороченной ногой этот номер не прошел. Четверть часа понадобилось нам, чтобы доехать до склепа Офелии. Пока Илия присел отдохнуть, я привез тележку для транспортировки грузов. Колеса ее громыхали, я уповал, что в это время никто не проходит возле стен кладбища.
Мой приятель отдышался.
– Последнее усилие, – сказал я Илии.
Перенесли гроб на тележку для грузов, стоявшую на высоте цементной плиты, взялись вдвоем и завезли ее внутрь склепа.
– Справились, – сказал я без сил, прислоняясь плечом к Илии, обессилевшему больше меня.
Выждал несколько минут, пока к рукам не вернулась чувствительность, подошел к горке кирпичей, замесил раствор и потихоньку стал заделывать вход. Хватило тридцати семи красных кирпичей, чтобы вычеркнуть Офелию из числа живущих, половина тех, что понадобились для моей матери. Закончил все покраской. Уронил в ведро с цементом кисть и захлебнулся от плача. Илия даже не пробовал меня утешать, он знал, что когда вскрывается боль, нужно дать ей выйти до капли.
И вот мы стояли уже у ворот и не могли расстаться, тайна того, что мы сделали, породнила нас навек.
Когда он ушел, я как будто остался без брата.
43
43
Когда он ушел, я накинул цепь на ворота кладбища, а сам остался внутри. Уселся в покойницкой, но вскоре понял, что сидеть не смогу. Мне надо было двигаться, я вышел и пошел наугад, куда глаза глядят, без всякой цели, кроме одной – выдохнуть, утишить свою боль. Со слезами на глазах останавливался у каждой могилы, пересекся взглядом с Марчелло и его неизвестной японской невестой, побывал у холмика любимой собаки Паргелия, возле погребенной ноги Ахава, у мраморного памятника Корильяно без фотографии и чувствовал себя одним из них. Изредка останавливался, утирал слезы и шел дальше: буду ходить, пока не свалюсь от усталости – единственный способ уснуть, заглушить боль и воспоминания, упраздниться как дух и плоть. Меня не останавливала даже темнота. Я блуждал взад-вперед, пока боль в ноге не стала нестерпимой, пока не мог сделать шагу без стона, пока не стал закусывать губу и ощущать во рту железистый привкус крови, для меня это было не впервой, то же самое случилось, когда не стало моей матери Катены, а потом моего отца Вито, я и тогда ковылял туда-обратно, пока физическая боль не превосходила душевную, пока нога не подламывалась, и я падал как пустой мешок, как вертикально поставленное бревно, как костыль, на который никто не опирается. Вошел в семейный склеп. Ноктюрн. Нет, меня он уберег от физических истязаний, я не знал его и любил за его отсутствие, а это не одно и то же.
Прислонился ухом к мраморной плите моей матери, закрыл глаза и подумал: сейчас забьется, еще чуть-чуть… И выскочил оттуда.
Офелии больше не было, мне конец; боль, равно пропорциональная иллюзии, что когда-нибудь она станет моей навек.
Но на этот раз даже боль в ноге не могла меня отвлечь, и тогда во время остановок на моем крестном пути я терся лбом о кору сосен или бил кулаком по стенам до крови на костяшках. Последнюю каплю сил сберег, чтобы вернуться домой под покровом ночной темноты, прятавшей мои раны; расчет был точный, потому что когда я грохнулся на кровать в чем был, как мученик в кровище, с болью в каждой клетке тела, в моргании век, в каждом ударе сердца, я немедленно уснул мертвецким сном.