— А не кто-нибудь из деревни? Не ваш сын?

— Если есть люди, которые об этом знают, то они никогда не скажут, что именно им ведомо, так что их трудно отличить от тех, кто просто притворяется, будто знает что-то. Теперь-то уж наверняка кто-нибудь должен был догадаться. Нет, не то чтобы понять, что это именно я, но догадаться кое о чем был должен. Однако люди по-прежнему продолжают оставлять там разные вещи, а я все еще приношу их сюда. Вы ведь не скажете моей жене, доктор? Не скажете, правда?

Но просить об этом ему не было нужды. Меня давным-давно научили, что некоторые услышанные истории следует тщательно хранить в глубинах своей души.

Люди, которые говорят о смерти моего деда, в первую очередь вспоминают тех мальчиков из Здревкова, тела которых разнесла на куски противопехотная мина, взорвавшаяся у них под ногами. Мне говорят, что на каждом так называемом докторском завтраке старые врачи непременно пьют за моего деда. Мне с восхищением рассказывают, как этот старый, худой, изможденный человек с серым от усталости и тяжкой болезни лицом, не сломленный этим недугом и скрывавший его от всех, точно некий позор, бросил все и поехал за четыреста миль. Он должен был хотя бы попытаться спасти этим мальчикам жизнь. Тот факт, что они все-таки не выжили, в этих рассказах не фигурирует. Я каждый раз обращаю на это внимание Зоры, когда она в панике звонит мне из Цюриха, из своего неврологического института или откуда-то еще, в любой час дня и ночи. Теперь это случается все чаще и чаще, поскольку ее сынишка достиг того возраста, когда ему кажется, что любую вещь лучше всего прятать в собственном носу.

Старым докторам, разумеется, ничего не известно о пакете с пожитками деда, о том, что я привезла его домой, бабушке, через два дня после похорон. Он стоял на столе в течение тридцати дней, словно какая-то часть моего деда по-прежнему была с нами, будто он сам сидел себе спокойно в холле за столом и, кроме семечек подсолнуха, ему больше ничего не было нужно. Сделав поправку на любые неправильные расчеты относительно точной даты его смерти, на сороковой день бабушка все-таки вскрыла пакет, привезенный мною из Здревкова, но прежде она достала из-под подушки деда, лежавшей рядом с ее собственной, шелковую пижаму мужа и убрала из прихожей его сабо. Тем вечером я вернулась из больницы домой и впервые увидела бабушку вдовой моего деда. Она тихо сидела в его зеленом кресле и держала на коленях вещички супруга, сложенные в большую миску.

Я пристроилась на скамеечку возле нее и стала смотреть, как она перебирает эти вещи. Моя мать тоже сидела рядом. В течение долгого времени никто из нас не произносил ни слова. Мы с матерью неотрывно следили за руками бабушки, за ее изящными пальцами, украшенными крупными перстнями.