Рита сидела рядом. Черные блузку и брюки она сменила на черное же платье. Лицо бледное, ненакрашенное, и украшений нет. Такая строгая! Такая красивая… Темные брови на светлом лице. Строго симметричные. В церковь они пришли вместе, и пока народ обнимал его, поздравляя с возвращением домой, она держалась рядом. Временами, чувствуя, что сейчас рухнет от усталости, Маркус опирался на ее плечо.

– Стой здесь, – сказала она, когда поток людей иссяк и он хотел войти в церковь. – Абу Халдуна еще нет. Он хромает и ходит медленно.

Маркус подчинялся ей, как новобранец офицеру.

Сдерживая зевок, он в очередной раз задумался, кто она такая. Тетя Надия сказала просто:

– Рита приглядывает за фамильным домом.

Двоюродная сестра? Соседка?

Священник со свешивающейся на черное облачение длинной седой бородой начал церемонию. Трижды махнул висевшим на золотых цепях кадилом, благовония задымили. Над телом баба́ запели по-арабски. Слов Маркус не знал, но мелодия его успокоила. Священник прочел из Библии, снова подымил благовониями. Еще прочел. Еще подымил.

– Маркус, пока народ не повалил в дом, мне нужно кое-что с тобой обсудить… Видишь ли, какое дело… – шепнула Рита.

– А кто придет?

– Об этом я и хотела поговорить.

– О гостях? И кто будет на поминках?

Она спокойно посмотрела ему в лицо.

– Все.

Обернувшись, он окинул взглядом церковь – народу собралось столько, что многие подпирали боковые и заднюю стены. Полицейский в нем хотел заорать, что тут опасно, дверь всего одна, не дай бог какая-нибудь из свечек упадет и займутся гобелены. И как им уместить всех этих людей? Когда Рита показывала ему дом, он не особо смотрел по сторонам. Спальня. Хаммам. Кухня. Йалла. Йалла. Умерший и так слишком долго ждал.

Через несколько минут Маркус уже выносил отца из церкви с помощью Абу Шарифа и еще четверых мужчин, вызвавшихся помочь. Кладбище находилось за церковью и представляло собой поле желтых и закопченных камней с выгравированной арабской вязью.

– Вот могила твоего отца, – сказал один человек, указав на камень. – Видишь? Твоя фамилия.

– Он не читает по-арабски, – объяснил Абу Шариф и обернулся к Маркусу: – Это ваша семейная могила. В ней всегда было место для твоего отца.

Он окликнул человека с ломом. Тут не было ни земли, ни лопат, ни травы, которую потребовалось бы выкорчевать. Мужчины просто отвалили с большого ящика тяжелую каменную крышку; Маркус, отдуваясь и обливаясь потом, помог сдвинуть ее в сторону. В воздух поднялось огромное облако пыли, словно в нем заклубилась сама смерть. Гроб просунули в отверстие и опустили в яму. Священник пел, люди крестились. На ящик снова надвинули крышку, священник окропил запечатанную гробницу елеем. Один из мужчин опустился на колени и вывел мелом: «Башир ас-Саламе, Абу Маркус».

– Завтра найду человека сделать гравировку, – заверила Рита.

И все закончилось.

Голова болела, сердце колотилось в груди, но Маркус испытал удовлетворение. Он вернул баба́ в Палестину, если не при жизни, то после смерти.

– Алла йархамо, – говорили люди, торжественно пожимая ему руку перед тем, как выйти с кладбища. – Хорошо, что ты привез его домой.

Некоторые обращались к нему «Абу Башир» – будь он по-настоящему послушным сыном, так бы его и звали. Однако, глядя на каменную гробницу, Маркус понимал: даже если бы у него и был сын, он ни за что не дал бы ему имя в честь своего злого несчастного отца.

Домой они шли вместе с Ритой. Ее голова едва доставала ему до плеча, по спине моталась длинная коса. Такая маленькая, молчаливая, однако Маркус остро ощущал ее присутствие.

– Так кем ты приходишься моей семье?

Вышло невежливо, но Маркус не спал уже тридцать шесть часов, а ему еще предстояло до конца дня общаться с многочисленными скорбящими.

Рита быстро покосилась на него и снова стала смотреть вперед.

– Я просто выросла тут, рядом. Всю жизнь прожила напротив.

– И теперь смотришь за нашим домом?

– С тех пор, как твоя тетя вышла замуж и переехала в Назарет.

– Почему?

Сейчас он жалел, что привык допрашивать людей, что ему необходимо было знать причину и следствие. Его слишком хорошо натаскали задавать вопросы и проверять алиби.

– Потому что если дом будет стоять заброшенный, его займут.

Поселенцы. Он обернулся, посмотрел туда, откуда они пришли, и увидел на склоне холма большие белые дома, окруженные забором со сторожевыми вышками. На месте деревни встает новый город (словно «поселение» ассоциировалось у него с каким-то дурацким лагерем). Поселенцы пытаются выдавить отсюда жителей, как когда-то первопроходцы выдавливали с земли индейцев.

– Устраивает объяснение? – с иронией спросила Рита, когда они подошли к дому.

Он нахмурился, а она неожиданно рассмеялась и распахнула дверь.

– Приходить будут волнами, – начала объяснять она, показывая, как расставить по комнате стулья.

Потом достала мобильный, позвонила соседям и попросила принести любые сиденья, которыми не жалко поделиться.

– Человек не представляет, к чему готовиться, – добавила она в трубку. – Я останусь и помогу. Принесите, что сможете.

Пришли первые десять человек, Рита все взяла на себя. Вскипятила на плите большой чайник.

– Давай помогу, – предложил он, глядя, как она размешивает в воде мелкую гущу.

– Нет-нет, они пришли поговорить с тобой. – Она кивнула в сторону гостиной.

Гости сидели не дольше двадцати минут и говорили одно и то же:

– Алла йархамо! Господи, помилуй его душу. Вечная память.

Сочувственные фразы, казалось, наполняли комнату сладким ароматом, как клубы дыма из кадила. Рита порхала как бабочка, подносила гостям зажигалки, салфетки, чашки кофе на подносе. В редкие минуты затишья бегала в кухню сполоснуть посуду и снова залить чайник. Только один из гостей отметил ее присутствие:

– Бедняжка Рита, такая добрая девушка.

Маркуса спрашивали, когда он уезжает. А он не знал, что ответить. Потом одна пожилая женщина заметила, что он должен через неделю присутствовать на поминальной службе.

– Твой ваджиб, хабиби, – заявила она так уверенно, будто тут и спорить было не о чем.

Будто не из-за чертова ваджиба он сюда и приехал, бросил Балтимор и привычный ритм жизни.

– Не уверен, – ответил он.

Но та женщина, Имм Муса, погладила его по руке и сказала, что Рита все устроит.

– И, конечно же, ты вскоре придешь меня навестить?

Разумеется, это был приказ, пускай и облеченный в вопросительную форму.

– Он придет, – заверила Рита.

Маркус переводил взгляд с одной крошечной женщины на другую – он, должно быть, весил больше, чем обе они, вместе взятые, – и гадал, отчего вдруг им подчиняется.

И все же он делал, как говорили они. Одна пара пришла с сыном, парнем лет двадцати, и все повторяла, как жаль, что из-за траура им придется отложить его свадьбу, ведь они так давно к ней готовились. Маркус не понимал, зачем они постоянно возвращаются к этой теме. Потом Рита утащила его в кухню и объяснила, что он должен разрешить им не ждать сорок дней.

– Скажи что-то вроде: «Нельзя откладывать хорошие новости», – прошипела она.

Так он и сделал. Именно этими словами и выразился. А пара от радости пригласила его на свадьбу.

Три часа спустя, когда давно уже стемнело и наконец схлынула последняя волна гостей, он нашел Риту в кухне. Руки у нее были по локоть в мыльной пене. Заметив его, она быстро отвернулась и расправила закатанные рукава, а потом в последний раз сполоснула миску.

И все же он увидел их – толстые шрамы на ее запястьях.

Не стал ни о чем спрашивать, просто достал пачку сигарет.

– Лет двадцать пять не курил, со старшей школы.

– Может, ты и не араб? – Она с усмешкой вытерла руки.

– Тебя ждет кто-нибудь дома?

– Нет, – произнесла она без тени эмоций, и слово просвистело в воздухе, как пуля.

– Давай посидим на балконе, – предложил он. – Тут шесть сигарет. Можно разделить пополам.

После они сидели в прохладной темноте балкона, освещенного лишь светом из кухонного окна, и молча курили. Маркус устал, но кровь бурлила в жилах. После второй сигареты Рита предложила выпить еще кофе.

– Поздно уже, – ответил он.

А она рассмеялась и все равно пошла в кухню.

– Научи меня, – попросил он.

Получалось, ему придется пробыть тут еще минимум семь дней, до поминальной службы. А значит, он должен был каждый день сам варить себе кофе. Маркус отлично помнил, как мать суетилась с кофейником у плиты, но что именно она делала, забыл. Теперь же наблюдал за Ритой и старался запомнить последовательность действий – три полных ложки на каждый маленький стаканчик воды.

– Ты с сахаром пьешь? – спросила она.

– Вообще-то нет. Лучше без, – ответил он.

– Я тоже. – Она улыбнулась почти смущено. – Люблю горькое.

* * *

Рита постоянно была в движении. Печатала на ноутбуке, собиралась в город с кем-то поговорить, звонила кому-нибудь. Сама утверждала, что не работает, при этом не имела ни одной свободной минуты. Что-то в ее повадках смущало его и в то же время выглядело знакомо. В конце концов, он почти двадцать лет наблюдал за тем, как гнобили его сестру.

Амаль полжизни провела, считай, под арестом: никаких парней, никаких свиданий, никаких ночевок у подруг, никаких школьных праздников. А однажды взбрыкнула, начала резать себя, баловаться наркотой и путаться с парнями. Мама к тому времени уже умерла, а бабá справиться с ней не мог. Предпочел просто отмалчиваться. Вычеркнуть дочь из жизни, память о ней бросить в каменную гробницу и уйти прочь, не оставив никакой метки.