Самира сидела у кровати, перебирала бусины антистресс и рассказывала баба́ про ребенка. Как ей страшно, и как она счастлива. Клялась, что никому не позволит снова разрушить ей жизнь. Не в этот раз.
Логан вместе с ней ходил к врачу, и как-то раз тот приложил стетоскоп к ее еще плоскому животу.
– О, может быть, нам дадут послушать, как бьется сердце, – обрадовался Логан.
Он, конечно же, знал, как все это происходит. Это ведь был не первый его ребенок.
Но с Самирой все это происходило в первый раз. И с каждым днем она все больше и больше позволяла себе радоваться. Верить в свое счастье.
Логан не отставал от нее со свадьбой.
– Ты просто не хочешь, чтобы мой грузовик торчал перед твоим модным домом, – шутил он.
Но не давил. А Самира чувствовала, что теперь, когда она беременна, бабá постепенно угасает, а на работе по-прежнему нет ни минуты покоя, настало время лечь на воду и поверить, что эта непрочная поверхность может тебя удержать. Даже перенести на огромное расстояние.
Однажды, когда они с Логаном рассматривали в магазине детские книжки, Самира взглянула на него. Долго смотрела, как он листает страницы, разглядывает рисунки, качает головой, и вдруг подумала, как прекрасно будет не просто иметь ребенка, а родить его от Логана.
Сопровождение тела Маркус Саламе
Сопровождение тела
Бабá умер во вторник, но Маркус узнал об этом только в четверг. Он, конечно, уже лет пять не показывался в родительском доме, но соседи все же вспомнили, что у старого ворчуна, говорившего с арабским акцентом, был сын коп, и оставили в участке сообщение: «Ваш отец уже пару дней не выходил из дома. На газоне скопилась куча газет».
Старый ключ к замку не подошел. Видно, бабá не шутил, когда сказал:
– С меня довольно тебя и твоей сестры.
Пришлось пнуть по двери ботинком, и петли завизжали, ослабляя хватку. После второго удара дверь рухнула, и Маркус, как завоеватель, вошел внутрь.
Пахло не сильно, и все же он сразу уловил характерный запах, но для начала все же решил осмотреть помещение. Возле двери в корзинке стоял одинокий зонтик. С подлокотника привычно накрытого простыней дивана свисала коричневая отцовская кофта. Проходя через гостиную, Маркус заметил на столе тарелку и вилку – остатки еды аккуратно вытерли, скорее всего хлебным мякишем.
Бабá лежал в кухне на полу, раскинув руки, словно плыл на спине. По запаху и зеленоватому оттенку лица Маркус понял, что с его смерти прошло не более двух-трех дней. Тело не раздулось. И суставы оставались жесткими, как камни. Позже вскрытие показало, что инфаркт свалил отца где-то утром во вторник. На стойке валялись вялые потемневшие листья перечной мяты. В раковине стояла треснутая чашка. Должно быть, бабá готовил себе утренний чай.
– Все произошло быстро, – успокоил патологоанатом. – Скорее всего, ему не было больно.
Маркус вежливо поблагодарил его. Все бы ничего, только он раз сто слышал, как тот говорит то же самое скорбящим родственникам.
Но вдруг именно в случае баба́ он сказал правду? Старик всю жизнь умудрялся успешно избегать боли.
* * *
Сначала он позвонил Амаль.
– Она кормит малыша, – сказал Джерон. – Что случилось? – Услышав новости, вздохнул. – Сочувствую, братишка.
– Хорошо, что трубку взял ты. Я даже не знаю, как… как ей сказать. Нужно сначала понять, в каком она настроении.
– Если хочешь, я сам ей скажу. Через пару минут, когда малыш уснет.
– Спасибо, чувак.
– Я разберусь. Не дергайся.
Затем он позвонил тетушке Надие, с которой в последнее время почти не общался. И попал на автоответчик.
– Тетя, перезвони, пожалуйста, – сказал он по-арабски, чуть не рассмеявшись от сознания, что кто-то в наши дни еще пользуется автоответчиком. – Боюсь, у меня плохие новости.
Понадеялся, она догадается, о чем пойдет разговор.
Вскоре тетка перезвонила.
– Мне жаль, йа амти[41], – сказал Маркус, услышав ее голос в трубке. – Но отец отдал свои оставшиеся годы.
По-арабски новость звучала не так ужасно, даже благородно. Словно мертвый преподнес свои годы в дар живым. И произнести эти слова оказалось не так больно, как: «Умер мой отец. Вычеркнувший меня из жизни отец умер».
Маркусу доводилось видеть, как горюют арабы, но он забыл про обязательные вопли, причитания и сиплые завывания. «Алла йархамо! Господь, смилуйся над его душой! Да пребудет с ним благодать Божья! Господи, помилуй! Господи, помилуй!» Маркус, впрочем, сомневался, что Господь, повстречавшись с отцом, проявит к нему хоть каплю милосердия.
Через час ему перезвонил муж Надии, дядя Валид. Маркус удивился: Валид Аммар не разговаривал с ним со дня свадьбы своего сына, где неуважительно отозвался об Амаль, за что Маркус его вырубил.
– Послушай, Маркус, его нельзя хоронить здесь.
– Почему? – с подозрением спросил он. – У нас есть место рядом с мамой.
– Нет, пойми. Ты должен отвезти его домой.
– Он и так дома.
– Нет же, йа Маркус. Его нужно похоронить в Палестине. А отвезти его туда должен ты.
* * *
Оказалось, однажды, когда мистер Нагиб, как обычно, разрешил завсегдатаям задержаться и поиграть в карты после закрытия «Аладдина», бабá что-то такое сказал. Поднял стакан арака и провозгласил в присутствии шестерых друзей:
– Когда я умру, проследите, чтобы меня похоронили дома. На том же участке, где лежат мои родители. Эта чертова страна сломала мне жизнь. Пусть хоть после смерти меня не получит.
Вот, оказывается, чего бабá всю жизнь хотел.
Маркус, однако же, попробовал воспротивиться.
– Маркус, мы ему обещали. Мы поклялись, – упрямо не уступал Валид.
– Да вы все наверняка были в стельку, – стараясь не потерять самообладания, увещевал он.
– Нет, мы понимали, что делаем. И дали клятву.
– Вот именно.
– Ты его сын, йа Маркус. Хаза ваджиб[42].
«Мой долг, значит, вот оно как, – сердито думал Маркус. – Конечно, никто из них задницы не оторвет, а мне придется взять на себя всю бюрократию». Валид говорит, он бы и сам поехал, конечно, но подозревает, что у него аневризма. Доктора, правда, этого не подтверждают, но он прямо чувствует, как она надувается, когда дети его доводят. В общем, для него лететь на трансатлантическом лайнере – это играть с огнем.
– Хаза ваджиб, – повторил он.
– Но как я пойму, что делать? Я и в Палестине-то никогда не был. Ни разу за всю жизнь.
– Маркус, это твоя родина, – стала убеждать присоединившаяся к разговору тетя Надия.
– Да-да, очень мило, но я понятия не имею, как туда добраться.
– Позвоним Рите. – Надия обрадовалась, будто нашла идеальное решение. А когда он спросил, кто такая Рита, тетушка ответила просто: – Она приглядывает за фамильным домом. Обязательно тебе поможет.
Так все и началось. Маркусу даже полицейские отчеты давались с трудом, а тут пришлось собрать целую гору бумаг, чтобы перевезти тело через Атлантику. Разбираться с израильскими властями было все равно что говорить с подозрительной ревнивой подружкой.
– Почему вы хотите похоронить его там? – спросили в израильском посольстве.
Он объяснил, но они не унимались:
– Но почему? Разве он не гражданин Америки? Почему в Израиле?
– Там вся его семья похоронена.
– А брат Сулейман – нет. Он умер в 2014 году. Его не хоронили в Израиле. И жену его тоже.
Маркус даже испугался, когда понял, как много они про него знают. Должно быть, это они нарочно, думал он. Нарочно задают вопросы, ответы на которые им уже известны. Однако он играл по правилам, был терпелив, и в конце концов в посольстве согласились, вероятно рассудив, что если мертвый палестинец вернется домой, это не так уж страшно.
С палестинскими властями общаться было проще. Стоило ему заверить, что он оплатит налог, как те провозгласили:
– Ахлян ва сахлян![43]
И все подписали.
На Амаль они с Джероном не давили. Конечно, уже два месяца прошло, но от кесарева, тем более экстренного, быстро не оправишься.
– Когда вернешься, она поможет тебе убраться в доме, – пообещал зять, напомнив, что это тоже часть его ваджиба: убраться в доме, привести в порядок бумаги, все продать.
– Я могу… могу поехать с тобой, – предложил Джерон. – Если нужна поддержка.
И Маркус не впервые поблагодарил бога за то, что сестра вышла за этого парня. И пусть ей пришлось порвать с отцом, оно того стоило.
– Огромное спасибо за предложение, очень ценю, но ты нужнее здесь. К тому же кто знает, с чем мне там придется разбираться.
Он купил билет до Тель-Авива и обратно. Сержант дал ему две недели отпуска.
– Мои соболезнования. Вы были близки с отцом?
– Не особенно.
* * *
Когда мама рассказывала, как ей в детстве жилось «дома», Маркус не мог себе этого представить. Например, воду ей приходилось таскать из колодца. Когда он был маленький, мама за какие-то бешеные деньги оборудовала им фальшивый колодец на лужайке. А внутри этой чертовой штуки посадила живые цветы.
– Маркус, – говорила она, – я помню, как жила в своей первой американской квартире. На Истерн-авеню. Никак не могла поверить, что вода льется прямо из крана. Вечно боялась, что она закончится, на всякий случай наполняла банки, ведра и судочки. А она все текла.
Маркус понимал, что «мы росли в бедности» от других людей означает совсем не ту бедность, в которой выросли его родители. Им досталась бедность босоногая. Голодная. Умирающая от поноса, как мамина годовалая сестренка Амаль.