– Я всегда мечтала там побывать, это правда.

– Ну да, у тебя же папа с Ямайки, твои родители встретились случайно в Лондоне и сразу решили быть вместе. Ты рассказывала, как мама всю жизнь готовила по два разных блюда для себя и папы, потому что ели они лайк ну совсем разное. И что это не помеха для любви … Ты же сама рассказывала. И твоя мама, кстати, так вкусно готовит, ах, эти ее паи с картофельным пюре и густым грэви. – Лейла с надеждой смотрела на приятельницу, во взгляде которой что-то изменилось.

– Лейла, моя мама умерла несколько лет назад.

– Ой, мои соболезнования, Кармелита …

– Не знаю, чего вы хотите и откуда у вас информация обо мне. Мой отец действительно с Ямайки, но я никогда его не видела. В любом случае с вашей стороны это не совсем … этично. Это неподходящая область для шуток, понимаете? – Ее мимика оставалась бесстрастной, но в глазах появились слезы. Такая настоящая, но вместе с тем разительно непохожая на прежнюю Кармелиту. Та бы просто отшутилась.

– Простите, Кармелита, я лайк не подумала… – Лейла растерялась.

Последние месяцы она только и делала, что говорила все невпопад, стоило только перестать молча поддакивать. Хотя обычно о сказанном не жалела. Но сделать больно давней знакомой, пусть та и не узнавала ее, – этого Лейла никак не хотела.

Кармелита часто заморгала и снова улыбалась куда-то вдаль. Лейла же замерла: детальки пазла, которые, по уверениям доктора Даниэля, должны были вскоре сложиться, только путались дальше. Может, ей все же достался бракованный набор?

Очень кстати подошла Ханна с каким-то мужчиной, подмигнула Лейле, быстро провела щекой у лица Кармелиты, жестом указала той на спутника:

– Анна, имею честь представить нашего хорошего друга Давида, владельца фермы на юге Африки. Давид, это – Анна, наша хорошая знакомая из Авиапочты Хайфы.

– Очень приятно, Анна. У Авиапочты Хайфы очаровательные сотрудницы, – прозвучал приятный бас откуда-то справа и сверху.

– Взаимно, спасибо, – послышался голосок Кармелиты, – мне кажется, я встречала ваших родителей в Дурбане пару лет назад, Петрус и Эрин, верно?

– Да, и правда! И как вам мои родители?

– Они оставили невероятно приятное впечатление. Хотя мы поговорили совсем немного, ваши родители гостили там на Рождество, кажется.

Только тут Лейла очнулась от своих мыслей, подняла глаза на спутника Ханны и увидела того самого блондина с лучистыми, как из бульварных романов, глазами. Того самого, с фотографий у себя дома.

– Что ж, привет, Лейлочка. – Он наклонился и мягко обнял ее всю целиком, хотя это не вписывалось в этикет общения на подобных приемах.

И в этот момент все стало не важно. Пропало куда-то чувство вины из-за почти расплакавшейся знакомой, которая вроде и незнакомая теперь. Высвободившись из объятий, Лейла посмотрела наверх на лицо Давида и, чувствуя абсолютное счастье, ответила:

– Привет.

Глава 2

Глава 2

Так они и перекатывались волнами по мероприятиям, обедам и ужинам вдвоем с Ханной, а теперь часто и втроем с Давидом. Хайфа была небольшим городом у моря, где происходило все самое интересное. От любого светского бездельника или водителя такси Лейла слышала, что именно здесь находится крупнейший в регионе транспортный узел: морской порт, железнодорожная развязка и даже аэропорт. И пусть они же часто сетовали на проблемы с экологией («Ах, какая тут раньше была гора, ах, какая была вода»), на загруженность города («Сколько теперь стало людей, сколько людей»), но Хайфой все, безусловно, гордились. Чуть поодаль от побережья, вокруг горы виднелись островки с непохожими друг на друга небоскребами, разными по очертаниям и оттенкам, в том числе и район, в котором жила Лейла. По склону горы спускались невысокие здания причудливой архитектуры: музеи, театры и рестораны. Шеф-повара из разных стран приезжали сюда работать на несколько лет и наряду с работниками почты и музеев считались одними из самых привилегированных экспатов.

Жители Хайфы любили красивую жизнь и не жалели на нее денег. Да и Лейле, что ни говори, нравились просторные воздушные отели, рестораны и театры, легкие разговоры с гостями бесчисленных открытий и премьер. Пусть мир роскошной роскоши часто претил Лейле, ей не было близко и ханжество вроде того, что дорогие одежда, отели и ужины – только способ разных выскочек хоть как-то принять убогих себя. Если интерьеры или блюда создаются лучшими в своем деле после многолетних изучения традиций и поиска нового, не искусство ли и это? Как опера во всемирно известном театре с безупречной акустикой, где каждый артист отобран из тысяч и посвящает делу жизнь, где нет никаких «достаточно хорошо», только «стремитесь к идеалу, пусть и недостижимому». Почему-то в Хайфе этой предельностью совсем не веяло в театрах и музеях, только иногда – на таких особенных ужинах и в отелях.

Лейла сразу поверила, что давно могла дружить с Давидом. Вместе им всегда было легко и хорошо, от него веяло надежностью. Если куда-то с ними шел Давид, это означало, что каждую минуту все будет под контролем и при этом весело.

С Ханной было так же: Лейла все больше убеждалась, насколько они одинаково оценивают мир, пусть и видят его по-разному. Удивительно, потому что многое из того, что она слышала от подруги, было спорным, да и Лейлины слова, говори она побольше, наверняка показались бы странными Ханне. Но Лейла не хотела никого расстраивать: во-первых, ее понимание шло вразрез с мнением многих здесь, во-вторых, подруга почему-то стала обижаться, если с ней хоть в чем-то не соглашались. Но, даже учитывая все те странные обстоятельства, в которых она узнала Ханну, лучшей собеседницы у Лейлы пока не было.

Что ни говори, новая жизнь в Хайфе была ей по душе. Особенно с безлимитным счетом местной Лейлы, который еще и пополнялся каждый месяц Фондом Ади. Она все равно до сих пор возвращалась иногда в мыслях к коварным планам побега, как это про себя называла, в ту, свою реальность. Но думала о них абстрактно и нечасто, тем более доктор Даниэль, который только и мог помочь ей вернуться, все еще оставался в Европе. Хотя он постоянно будто бы присутствовал рядом, как добрый ангел, который следил за ней с детства и вот, почти позабытый, пришел в человеческом обличье, но опять исчез.

«Считается, что любовь можно связать с выделением мозгом окситоцина, например, после занятий спортом, он же вырабатывается в мозге овец сразу после рождения ягнят. Любопытно, что при введении окситоцина в мозг человека будет наблюдаться реакция, похожая на ощущение влюбленности», – тут же увидела Лейла в книге, которую читала дома за завтраком, улыбнулась.

Ей было хорошо, она наслаждалась каждым днем, особенно разделяя их с Ханной и Давидом.

* * *

Давид любил музыку во всех проявлениях, с ним подруги стали гораздо чаще бывать на концертах: и живых, и трансляциях в БДИ. Именно в Хайфе Лейла впервые прониклась музыкой «Роллинг Стоунз»: она слышала о них раньше, даже узнавала на концерте отдельные песни, но как явление открыла для себя группу именно здесь. Видела и выходящую за любые рамки Бьорк, с которой Лейла ощущала сходство. И некую ирландскую фолк-группу, про которую тоже слышала раньше. И восточную диву Файруз, заполняющую своим плачем о родном крае, кажется, всю Хайфу и Лейлу тоже всю. И незрячего итальянского гения Андрео Бочелли, и голосящего словно пришелец из других миров Алехандро, и оркестр Спивакова, и Королевский симфонический оркестр в эмиграции. Рыжего Эда Ширана, поющего композитора Лясю и много других мировых звезд.

Лейла не очень хорошо разбиралась в музыке и не была уверена, существовали ли все они в ее реальности, а если да, исполняли ли то же самое. В любом случае было здорово окунуться в новый для себя мир. Что она действительно не могла понять, так это как люди в Хайфе довольствовались трехмерными копиями артистов. Чего-то в этих глянцевых концертах не хватало.

На одном из «выступлений» случилось и вовсе странное. Давида с ними в тот вечер не было, а в БДИ «давали» прямую трансляцию концерта по произведениям Вагнера. В программке была заявлена симфоническая поэма «Зигфрид, идиллия», фрагменты из некоторых опер, все в исполнении итальянского симфонического оркестра под управлением приглашенного дирижера из Австрии Шварца. В самом начале концерта дирижер развернулся к зрителям и сообщил, что в память о великом маэстро просит всех евреев выйти из зала и, если останется хотя бы один-единственный еврей, играть сегодня не будут. Лейла сначала подумала, что опять не так услышала или недопоняла из-за его акцента, потом, что невнимательно слушала. Переспросила Ханну, та, не глядя, кивнула.

Трансляция велась из Ла Скала в Милане, где Лейла бывала, она даже смутно помнила зал. Приходилось только догадываться, что же творилось там, на месте. Гула и свиста слышно не было, на сцену тоже ничего не полетело. Вскоре оркестр заиграл. В Хайфе несколько человек встали и с гордым видом вышли из зала. Но все другие зрители, включая и палестинцев, и евреев, и других экспатов, продолжали сидеть и смотреть на экран, как будто все оставалось в пределах нормы. Только атмосфера в фойе была в тот вечер напряженной.

– Это сейчас популярный тренд, – объясняла Ханна по пути к дому Лейлы, подруга была за рулем. – Многие страны переживают упадок, вот и топчутся на экономически сильной прослойке общества. Разумеется, руководители и владельцы предприятий в странах старой Европы, кстати, далеко не только евреи, и правда закручивают гайки как могут. Ставят работников и подрядчиков в невыносимые условия, перегревают экономику. Но все нужные законы давно уже пролоббированы, у государства и мелкого бизнеса просто связаны руки. Если только сделать что-то совсем из ряда вон, противное базовым ценностям этих стран, но на такое никто не пойдет. Вот массы и визуализируют крупных дельцов в виде евреев, выпускают пар как могут. И все больше людей искусства подхватывает эту тему. Но, дорогая моя, в приличном обществе об этом говорить напрямую не принято, не вздумай даже. – Потом добавила с полуулыбкой: – Разве что в обществе, приличном и утонченном донельзя, вроде друзей Даниэля, и то аккуратно.