Но тут послышались грохот, звон, плеск, что-то упало одновременно сбоку и перед ними. Лицо Ханны на мгновение стало некрасивым и злым.

– Черт! – вздрогнула она, и Лейла тоже, так непривычно было слышать ругательства от всегда идеальной подруги.

Ханна молча смотрела вниз, а официант посерел, почти побелел, хотя и был смуглым. Подруга встала, принялась отряхиваться, и только тут Лейла поняла, что официант уронил тележку с остатками толстой корки из соли, а еще упал бокал с розе́, и все это теперь шипело и пенилось на юбке подруги. Филиппинец пересадил их за другой стол, перенес все блюда и посуду, тихим голосом повторял извинения, каждый раз кивая и протягивая Ханне салфетки. Подруга же теперь очаровательно улыбалась ему, успокаивала – ничего страшного не произошло. В конце концов, сконфуженный официант разлил розе́ в их новые бокалы и ушел, а Ханна ненадолго вышла в дамскую комнату и вернулась с чуть влажной юбкой уже без белых следов.

– Ох уж этот сервис в Палестине, такие все тугие и медленные… – почти не разжимая зубов, явно ища одобрения Лейлы, цедила подруга. – Ну ничего, просто расскажу потом управляющему ресторана как анекдот, мы хорошие знакомые. Может, тогда этот недотепа поймет, что эти его «Ой, извините, мне так жаль, мэм», – и она изобразила мямлящего официанта, – это не та работа, для которой его тут держат.

Лейла видела подругу по-новому. Бывало, та и раньше резко оценивала кого-нибудь, но все же каждый раз удивлял контраст между искренней улыбкой самому человеку и словами про него наедине. Тут же вспомнила себя в клинике: она понимала, о чем говорит Ханна, ее и саму эти филиппинцы часто раздражали. Но как же некрасиво это выглядело со стороны …

– Да ладно тебе, Ханна, рилли, у него же есть тоже дом, семья где-то, он тут зарабатывает для них. У него же будут неприятности. Лайк могут даже уволить, наверное.

– Если он занят на подобной работе и на таких условиях, это уже говорит о его умственных способностях. Наверняка набрал долгов и не смог выплатить. Да и кто его уволит, пока не закончится контракт? – Ханна сделала глоток из бокала, выдохнула и продолжила тоном скучающего философа: – Все-таки, что ни говори, нельзя сравнивать интеллект цивилизованного белого человека и всех этих … семитов, азиатов, черных, славян и прочих … и их помесей. Этот хотя бы скромен. А то многие совсем зарвались в последнее время.

Лейла хотела было сказать, что и она в какой-то мере и семитка, и азиатка, да еще и выросла в славянской культуре. Почти цивилизованная. Но только молча смотрела на подругу, вспоминала другие их разговоры. Все больше понимала, что Ханна против посылов Ади как раз никогда не выступала. Ей и самой, похоже, нравилось быть привилегированной белой принцессой в этом мире арабов и экспатов из ближайших и дальних стран. В приватных беседах Ханна могла подшутить над творческими способностями Ади, но идеи его работ всегда поддерживала: «Пусть люди так выпускают пар».

– Лейла, с тобой все хорошо? Не смотри ты на меня так, – как же обаятельно улыбалась подруга. – Знаешь, по поводу твоей идеи с выставкой, ты можешь попросить Даниэля помочь. Если кто-то и сможет что-то сделать, то он. Я, конечно, не знаю, как он к такому отнесется, и я бы лично не стала …

Да, не стоило делиться с Ханной замыслом. Лейла даже беспокоилась теперь, не расскажет ли подруга Даниэлю или кому-то другому про их разговор. Скорее всего, все опять припишут странностям Лейлы, еще и помешают сделать задуманное. Надо исправлять ситуацию.

– Нет, ну правда, лайк … рилли, ты думаешь, я не смогла бы наделать такой мазни, как у Ади. – Лейла громко рассмеялась.

Она выдавливала из себя непосредственность, но по сконфуженному лицу подруги поняла, что перегнула палку.

– Послушай, Ханна, да ладно с ней, моей супергениальной выставкой. Надеюсь, ты поняла, что я шучу. Вай соу сириос. А то какие-то у нас темы заумные в последнее время …

Ханна застыла в оскале, видимо, тоже старалась казаться непринужденной.

– Ладно, пошутили, и хватит, – Лейла улыбнулась, – похоже, мне хватит вина на сегодня.

– Ты меня удивляешь, Лейла. – Подруга ответила только через несколько секунд и как ни в чем не бывало продолжила: – Вино тут неплохое, правда?

– Или ты думаешь, лайк … Этани отличила бы мои домашние задания от работ своих участников?

– Да уж, эта точно не отличит, – выдохнула Ханна.

– И правда, как она эт олл могла стать директором Триеннале… – Лейла предприняла еще попытку задобрить подругу и, увидев просиявшую Ханну, спросила: – А про что вообще все эти Триеннале, что там происходит, расскажи?

– Каждое Триеннале – крупное значимое событие, к которому идет долгая подготовка. Их всего четыре по всему миру. – Ханна с облегчением вернулась в роль лектора. – Обычно они региональные, в них участвуют только художники из соседних стран. И все равно это возможность прикоснуться к мировому арт-процессу, туда привозят и самих художников, и оригиналы их работ.

Лейла изо всех сил демонстрировала очарование подругой, и та, как бы не замечая, продолжала:

– Здесь, в Палестине, совсем другой масштаб. Даниэль много лет назад взял Ближневосточное Триеннале под свое крыло, привлек теперь и Почту Хайфы. Поэтому сюда привозят самых значимых художников со всего мира: и работы, и самих авторов. Даже из социалистической Англии, представляешь?

Лейла молча кивала.

– Самый главный день – это открытие. На нем будут все художники, знаменитости, президенты стран, послы, меценаты вроде Даниэля. Фуршет перед церемонией и вечерние приемы – хорошая возможность со всеми познакомиться. В этот раз привезут журналистов из самых разных стран, и церемония открытия будет транслироваться по всему миру, причем в прямом эфире. Такое будет впервые. Это безумно дорого, но поднимет статус нашего Триеннале в заоблачные выси. По всей планете зрители в главных мировых театрах и просто по ТВ будут следить за церемонией. Что-то вроде трансляций в Большом дворце искусств, на которые мы ходили.

– Рилли вау, впечатляет. – Лейла продолжала смотреть с деланым восторгом, отражая в глазах все звезды ночного неба за стеклянным куполом.

Внутри танцевала вселенская радость. Все складывается как надо, пресловутый пазл сходится воедино. «То, что нужно», – прошептала себе.

Начали подавать фруктовые десерты и чай. Подруги еще немного поговорили про Триеннале и потом отправились по домам.

* * *

Наутро Лейла проснулась в тревоге, хотя ничего такого ей не снилось. Не радовал вид на небоскребы и озеро из панорамных окон спальни. Даже за завтраком на балконе, а обычно это было самое любимое ее время, все вокруг казалось наэлектризованным. Как всегда громко и отчетливо пели птицы, и их не было видно, будто трель шла из динамиков. Лейла не могла остановить поток мыслей, который независимо от нее ускорялся и несся куда-то. Идея обретала реальные очертания, и от этого становилось жутко. Только на Ханну рассчитывать теперь не приходилось.

«Вот так, дружи-дружи, а когда понадобится что-то, тебе даже не помогут». Лейла чувствовала себя обманутой, хотя понимала, что это она вчера должна была казаться подруге странной. Как и всем остальным вокруг: пришло время посмотреть правде в глаза. Ханна, скорее всего, еще и ревновала ее к творчеству. Она и сама давно хотела попробовать себя как художник, но боялась рисковать именем, давить репутацией известного галериста и консультанта. Подруга рассказывала, что пробовала делать что-то анонимно, но отзывы были весьма сдержанными, и она эти затеи оставила. Если Ханна так строга к себе, то помогать каким-то авантюристам-новичкам и подавно не хотела, понятное дело.

Но и без подруги все теперь казалось простым. Надо только проникнуть на открытие со своими работами, приглашение Лейла раздобудет. А там постараться каким-то образом вывесить свои творения хотя бы ненадолго, привлечь внимание журналистов. Здесь у нее было много опыта. Только бы еще и картины нарисовать.

И она пробовала, искала образы целыми днями. Занятия с египтянином закончились, теперь ничто не отвлекало от новых и новых ватманов с надписями и рисунками. Горы туфель заполняют ватман, выпадают из него: «Идеи юдофобии и обувь уничтоженных евреев». Много серых зигующих человечков и один красный, посередине, опустил голову и скрестил поднятые руки: «Не соглашайся со злом, даже если все вокруг согласились». Овал лица и усы Адольфа, сзади контур Большого дворца искусств Хайфы и костер: «Осторожно, безумие заразно!» Звезда Давида, выведенная крошечными росчерками, сплетающимися друг с другом повторами слова jew jew jew. Полумесяц штришками арабской вязи, единственным словом, написание которого она знала, именем Лейла, папа дарил ей такой медальон. Сжатый черный кулак из слов I matter. Пусть будет триптих, надпись поверх трех ватманов: «Вы лучше? Они хуже? Вы страдали? Согласись три раза и убей первым». Большое сердце, раненое, плачущее кровью, как слезами: «Пусть зло остановится на тебе, не передавай дальше». Горбатый человечек с нацистским знаком вместо сердца («они не поймут, ну да ладно») и знаменитыми квадратными усиками. Изо рта выходит пузырь со словами: «Я лучше, я имею право, потому что …» Следом варианты с продолжением: «Я белый», «Я страдал», «Я ариец», «Я черный», «Я еврей», «Я избран Богом», «Я веду священную войну», «Я чистой расы», «Я сильней», «Я в меньшинстве», «Меня обижали», «Меня отвергали».