За это мы подняли тост. Когда принесли основное блюдо, мама Артура сказала, что отель никогда раньше не казался ей таким уютным. И за это мы тоже выпили, а еще за дождь на улице, и за свечи на столе, и за красное платье мамы Артура в японском стиле, которое чудом не загорелось. После десерта и коньяка мой отец и мама Артура запели песню активистов шестидесятых годов, которую надо было исполнять быстро и отрывисто, а заканчивалась она длинной протяжной нотой, которая закончилась только после того, как отец Артура опрокинул бокал моего отца.

— Вот зараза, — сказала мама Артура.

— Ему пора в постель, — сказала я.

— Еще одну песенку! — потребовал мой отец.

На тумбочке в номере стояла бутылка шампанского в ведерке.

— Я больше не могу, — сказал Артур и плюхнулся на кровать увеличенного размера.

Я пошла в ванную снять линзы, а когда вернулась, он так и лежал, упав лицом прямо в сердце из розовых лепестков. Лепестки были разбросаны по всей кровати и по полу.

— Просыпайся, — сказала я. — Мы поженились.

Тут тихонько зазвонил телефон. Администратор хотел узнать, не мой ли муж забыл в ресторане часы.

— Нет, — сказала я. — Мой муж не носит часов. Мой муж никогда не желает знать, который час.

Была половина двенадцатого. «Это мой муж, — подумала я. — Он спит». Я открыла бутылку шампанского. Артур проснулся.

— Будешь? — спросила я.

— Нет. — Он повернулся на спину. — Хотя давай.

— Ты злишься?

Он покачал головой.

— Не врать, — сказала я.

Он засмеялся.

— Почему ты всегда так говоришь?

Я поставила бокалы на тумбочку и плюхнулась рядом с Артуром. Вместе мы закачались туда-сюда.

— Водяной матрас, — сказала я.

— Мой отец закупил эти кровати, — сказал Артур, — когда еще тут работал. Он помешан на этих водяных матрасах.

— А, точно. У твоих родителей такой же.

— Отец говорит, они расслабляют.

В пять утра я проснулась, потому что кровать заколыхалась оттого, что кто-то лег рядом со мной.

— Артур? — прошептала я. Недавно я смотрела фильм ужасов про жуткого младенца, который жил в подвале и по ночам забирался к людям в постель.

— Да. — Это был Артур.

— Как там, интересно, наш Боб? — спросила я. — Мой отец так напился.

— Я думаю, все нормально, — сказал Артур, подполз и крепко в меня вцепился.

Когда чуть позже я попыталась снова заснуть, в голове все время вертелась одна и та же песенка. Она была там уже лет десять. Вначале я слышала ее каждый день, а в последние годы только время от времени, когда мой отец рассказывал о своей армейской службе на юге Франции, а еще один раз, когда я мыла посуду и плакала, потому что мы с Артуром поссорились. Это был припев из песни Саймона и Гарфункеля. «Лай-лай-лай, — пелось там. — Лай-лай-лай-лай-лай-лай-лай. Лай-лай-лай. Лай-лай-лай-лай-лай-лай-лай-лай-ла-ла-ла-ла». Когда я домыла посуду, мы с Артуром помирились. Сейчас он тихонько похрапывал, а я сыпала на него розовые лепестки.

Дома Боб сидел на полу перед шкафом и складывал книжки в стопку. Мой отец с закрытыми глазами лежал на диване.

— Ты спишь? — спросила я.

— Нет, — ответил он и с трудом поднялся. — Я всю ночь не сомкнул глаз. — Он сказал это в точности как моя мать, она никогда не спала. Она все время жаловалась на бессонницу, но не хотела идти к врачу. «Тогда я не хочу ничего об этом слышать», — часто говорила я ей.

Боб ему не мешал, сказал мой отец. Просто в голове было слишком много мыслей.

— Так бывает, — сказал он. — В последнее время все чаще.

— Значит, тебе нужно заняться медитацией, — сказала я. — Ты же сам знаешь.

С тех пор как прошла десятидневный курс медитации в тишине, я постоянно говорила это моему отцу. В центре медитации мне пришлось делить комнату с другой женщиной. Каждую ночь мне снился кто-то, на кого я была жутко зла. В последний вечер я никак не могла заснуть, потому что кровать моей соседки тихонько скрипела. Я подозреваю, что соседка мастурбировала.

Это было задолго до того, как я познакомилась с Артуром, и до появления Боба.

— Он ударил меня по лицу, когда я доставал его из кроватки сегодня утром, — сказал мой отец. — А в остальном был чрезвычайно милым ребенком.

Боб оторвался от своих книг и кивнул.

— Вот и прошел самый лучший день твоей жизни, — сказал мой отец на прощание.

Одним из лучших дней моей жизни был день, когда я стояла на школьном дворе в огромном голубом пуховике, который выбрала для меня моя мама. Старший брат парня, в которого я тайно была влюблена, проехал мимо на велосипеде.

— Вон та дылда в голубом одеяле! — крикнул он своему другу. — Мой братишка хочет с ней встречаться.

Несколько месяцев спустя мы с классом отправились в поход с ночевкой в деревянном доме в лесу. Рядом с тем домом был сарайчик, где парень, который хотел со мной встречаться, проводил время с моей лучшей подружкой. Когда я заходила туда, они прятались на корточках за коробками. «Просто я недостаточно классная», — сказала я маме, когда вернулась из похода домой. Мама пыталась расчесать мои колтуны и стукнула меня щеткой по макушке. «Ты классная! — сказала она. — И не смей так больше говорить».

Когда моя мать рассказывала о дне своей свадьбы, у нее на глазах были слезы. Она не должна была бросать театральную школу. И то, что она забеременела и вышла замуж за неверующего, стало огромным разочарованием для ее родителей. Но на свадьбу они все-таки пришли. «Хороший родитель всегда выберет своего ребенка», — сказал мой отец, когда через пару лет ее родители все-таки выбрали Иегову и исчезли из нашей жизни. «Хорошая жена всегда выберет своего мужа», — подумала я, когда моя мама рассказала про Кларка. Мой отец считал, что она выдумала эту историю. Он специально поднялся ко мне в комнату сказать об этом. Я учила французские слова, и когда он зашел, мой палец застыл на tremblement de terre. Отец остановился посреди комнаты, чуть отставив ногу, и сунул руку в карман. «Когда человек находится при смерти, галлюцинации совершенно нормальны, — сказал он. — А фантазии — это примерно то же самое. Твоя мать всегда была большой выдумщицей, ты же знаешь, правда?»

В театральной школе ей говорили, что она похожа на Роми Шнайдер. Дома она курила «Голуаз» и с таинственным видом вглядывалась в даль, как будто ее снимали крупным планом. Камера следила за ней повсюду, так же как взгляд Иеговы следил за ее родителями, а за мной следил Синтерклаас. Мы как раз ели шницели в ресторане, когда родители рассказали мне, что Синтерклааса не существует. «Я и так это знала», — промямлила я. Сердце у меня колотилось. Это была не настоящая белая борода, это был костюм. Как я могла этого не видеть? Даже мой папа однажды нарядился в него, когда отмечали праздник у них в учреждении. Тогда я тихонько сидела у него на коленках и старательно отвечала на вопросы. «Ты его испугалась, — сказала моя мать. — Это было так мило!»

— А я когда-то выиграл национальный юношеский конкурс по чечетке, — сказал Артур. — В категории от семи до четырнадцати.

Мы смотрели на Боба, который пританцовывал на ковре перед телевизором.

— Ты серьезно? — спросила я.

— Ну конечно, нет. Ты всегда всему веришь.

— Я прекрасная жена, — объявила я. — Так сказал твой отец.

— Когда это? — спросил Артур.

— Когда произносил тост, вчера.

— А, — сказал Артур. — Ты про это.

— За твою прекрасную жену, — сказала я и подняла воображаемый бокал.

— За мою жену, — сказал он. — Самую прекрасную.

Он встал рядом с Бобом и начал ритмично выстукивать что-то кроссовками по полу.

День

День

Мы перенесли ее в гостиную, чтобы она могла смотреть в окно на сад. Сегодня лежал снег. «Не забудь шарф», — сказала она, когда я собралась на улицу. Она сама лежала в шапке под теплым одеялом.

На снегу было много разных следов. Я пошла за знакомыми отпечатками. Большинство отцов в такую погоду носили резиновые сапоги или надевали калоши, но мой отец ходил в классических сапогах из коричневой кожи, которые моя мама купила ему в одной итальянской деревне в горах, когда мы ездили на каникулы. За пару дней до этого родители помирились после жуткой ссоры, и у нас у всех слегка кружилась голова от радости и перепада давления.

В конце подъездной дорожки папины следы были затоптаны другими следами. Какая-то машина медленно подъехала и остановилась возле меня. Сосед открыл окно.

— Ты больше не ходишь в школу? — спросил он.

— Сегодня уже ходила, но у меня перерыв.

— Твой отец дома?

— Нет, он пошел в супермаркет. Дома сейчас сиделка.

Он сказал, что его жена зайдет к нам попрощаться около шести, когда он вернется с работы. Он работал в муниципалитете и каждый день приезжал домой обедать, потому что, как считала моя мама, его жена плохо переносила одиночество. Она была довольно нервной женщиной. А такой худой она была, потому что ее постоянно мучила диарея, сказала моя мама.

У заднего крыльца школы моя подружка болтала с девочкой постарше, которая жила в социальной квартире для подростков. У нее была бритая голова, черные тени на веках и платок-арафатка. Моя мама симпатизировала палестинской борьбе за освобождение и поэтому считала, что нельзя носить такие платки просто так, но мне все равно его хотелось. Я видела очень красивый фиолетовый и собиралась купить его, как только мама умрет. Моя подружка спросила, где я была. На носу у нее висела капля.