В половине шестого к нам зашли соседи. У соседки в руках был букетик тюльпанов, которым она прикрыла причинное место, когда наша собака захотела ее поприветствовать.

— Да-да, — сказала она. — Понюхай лучше вот это.

Моей маме она сказала, что сад зимой выглядит голым и безутешным. Потом быстро переключилась на наш лавандовый куст и пообещала подстричь его, когда наступит весна. Мой отец извинился и сказал, что ему надо сходить за супом к одной подруге. Кроме него моя мама ничего больше не ела. С завтрашнего дня она решила вообще перестать есть. Соседка выговорилась на тему сада и посмотрела на меня.

— Если тебе что-нибудь понадобится, — сказала она, — всегда можешь постучаться к нам.

Сосед посмотрел очень серьезно, а мама добавила:

— Если тебе захочется чего-нибудь другого, кроме омлета.

Я оторвала от свитера пушинку. Может, мама забыла, что именно она всегда говорила о полуфабрикатах, которыми питались наши соседи. Когда мой отец вернулся, они одновременно поднялись.

— Да, — сказала соседка.

— Пока, — сказала моя мама.

— Пока, — сказал сосед.

И они пожали друг другу руки.

Я не услышала будильник.

— Почему ты меня не разбудил? — спросила я моего отца.

— А зачем?

Моя мама лежала с закрытыми глазами. Я не знала, прилично ли есть рядом с ней. Мой отец сидел в кресле с книжкой головоломок в левой руке, а правой зачерпывал кашу из тарелки у себя на коленках.

— Забрать твою тарелку? — спросила я, когда встала, чтобы пойти на кухню.

— Можешь не шептать, — сказал он бодрым голосом.

Я посмотрела на маму. Она лежала все так же.

Через заднюю дверь в дом зашла сиделка. От мамы я слышала, что она живет с подругой. Подругу я тоже однажды видела, когда она проезжала мимо на машине.

Ее звали Сис, нашу сиделку. У нее с собой была маленькая брызгалка для растений, чтобы увлажнять маме губы. Мой отец забрал у нее брызгалку и пошел к маме, но Сис его остановила. «Не слишком часто», — сказала она.

Сис называла брызгалку ручным распылителем. Она попросила нас купить себе собственную, потому что эту в конце дня заберет. «Ладненько», — сказал мой отец.

На улице еще лежал снег, так что в торговый центр я пошла пешком. Дорога проходила мимо моей начальной школы. В прошлом году я еще играла на этом дворе. У турников я увидела учителя с группой учеников, он стоял выгнув спину и положив на поясницу руки. Я вспомнила, что как-то раз пожаловалась ему на мальчика, который отобрал у меня стеклянные шарики. «Какой мальчик?» — спросил он тогда. «Вон тот турок», — показала я, но учитель сказал, что его нужно называть турецким мальчиком. Хотя мой отец позже заверил меня, что турков можно называть просто турками. «Это просто национальность», — сказал он. «Вполне себе неплохая национальность», — сказала моя мама, которая свято верила в то, что нельзя судить человека по его происхождению — только по поступкам. Тот турок — который, вероятно был и турком, и голландцем, о чем мама тоже сказала, но я ее не особо слушала, — тогда отобрал у меня шарики, но потом вернул их мне обратно.

Школа находилась на другой стороне широкой дороги. Примерно половина моих одноклассников жила в многоэтажных домах поблизости, а другая половина — на нашей стороне дороги, где стояли виллы врачей, ученых и чиновников. За нами начинался лес.

В галантерейном магазине было полно самых разных брызгалок для растений.

— Тебе для большого или для маленького цветка? — спросила продавщица.

— Мне для мамы, — сказала я.

Женщина похлопала глазами и вежливо улыбнулась. Мы с мамой дома всегда ее передразнивали.

— Может, тогда выберем побольше? — спросила она и протянула мне коричневую брызгалку размером с половину моей руки.

— Давайте вот эту, — сказала я и взяла самую маленькую.

— Пока-пока, — сказала продавщица, когда я расплатилась.

— Пока-пока, — сказала я.

Я спросила у мамы, хочет ли она есть. «Нет, дорогая», — тихо сказала она. Может, чувствовала удовлетворение от того, что ее организм больше не получал ни единой калории. Она всю жизнь их считала, и у нее никогда не получалось съесть меньше тысячи, кроме тех дней, когда у нее был грипп, или во время разгрузочных соковых диет. Она расстроилась из-за того, что не похудела во время химиотерапии.

«Хочешь, я тебе почитаю?» — спросила я и взяла последнюю книгу, которую она начала. Она остановилась на двенадцатой главе. Главный герой как раз выпил все вино в доме и стал искать еще. В отчаянии он проверил все свои тайники и стоял перед кухонным шкафчиком, когда его вдруг накрыло жуткой волной жалости к себе. Его мать умерла, и никто на свете его не любил. Кроме его девушки, это, конечно, было утешением. Но вполне могло оказаться, что у нее был тайный любовник, с которым она встречалась, когда говорила, что идет на лекции. Ему хотелось посмотреть на этого парня. Ему хватило бы даже измятой паспортной фотографии. «Эти мысли преисполнили Трегера жадным, в своей невоздержанности почти вопиющим сумасшествием», — было написано в книге. Его звали Трегер. А его подругу звали Белкой. Моей маме нравились такие имена. Трегер подумал, что этому любовнику, возможно, когда-нибудь надоест его девушка. «Он принесет Белке много печали, просто так, из спортивного интереса, — думал Трегер. — Этой грязной шлюхе, которая дает во все дырки». Я быстро глянула на мою маму, но она еще слушала. В кухонном шкафчике за бутылкой салатного масла Трегер обнаружил бутылку красного вина. Вероятно, Белка купила ее и спрятала от него там. Он задумался, хватится ли она ее. «Да ладно, мне ведь тоже иногда что-нибудь можно? — задумался Трегер. — Что у меня, собственно, есть? У меня же ничего нет, совсем ничего. И это факт».

Когда моя мама заснула, я тихо вышла на кухню, где Сис листала журнал. «Займись чем-нибудь, отвлекись, — сказала она. — Я за ней послежу».

Мой отец дремал после бессонной ночи. Я пошла к себе в комнату и позвонила подружке, которая рассказала, что в школьном театральном кружке будут ставить «Ромео и Джульетту» и ей дали роль Джульетты. Она спросила, сможет ли моя мама что-то ей посоветовать. «Самое главное — спокойно дышать животом, — сказала я. — Так она всегда говорила мне. И чувствовать свою величину. Как будто у тебя не просто большое тело, но и очень много энергии». Моя подружка старалась не смеяться. Она спросила, играла ли моя мама когда-нибудь Джульетту. Я не знала. «Она играла главную роль в сериале про полицейских, — сказала я. — Но я тогда еще не родилась».

Когда моя мама проснулась, я рассказала ей про «Ромео и Джульетту» и мою подругу. Джульетту она никогда не играла, сказала мама, но зато играла в полицейском сериале. «Главную роль, между прочим», — сказала она.

Мой отец сидел в ногах на моей кровати и плакал. Я погладила его по спине и подумала о том, как мы в прошлый раз сидели вот так на моей кровати. Мне тогда было шесть, и мне приснился кошмар про гигантскую змею, которая выползла из центра города и поползла по шоссе в нашу сторону, доползла до нашего дома и улеглась на подъездной дорожке. Мой отец сидел в саду у бассейна и читал газету, когда она его проглотила. Я проснулась в слезах, а папа сел ко мне на кровать и гладил меня по спине, как я сейчас гладила его. Его рубашка на ощупь была влажной. Он вздрогнул и попытался что-то сказать. «Тише-тише, — прошептала я. — Я все понимаю». Когда он успокоился, мы пошли в гостиную и достали из шкафа старые фотоальбомы.

— Посмотри, мам, — сказала я. — Тут у тебя такой смешной купальник! — И показала ей фотографию.

— Она видит все хуже, — сказал мой отец. — Расскажи ей, кто на этой фотографии.

— Дай посмотреть, — сказала моя мать почти так же сердито, как раньше.

Я еще раз показала фотографию, на этот раз поднесла ближе к ее лицу.

— А, да, — прошептала она и закрыла глаза.

Я радовалась, что моя мать теперь говорила не так много. Пару недель назад она ни с того ни с сего начала рассказывать о какой-то своей тайной любви и так же резко вдруг перестала. Мой отец тоже не знал, почему она снова стала вести себя нормально. В своих старых учебниках он ничего не смог найти на эту тему.

Пришла Сис, мой отец пошел поспать, а я повела собаку на улицу. Я была в кроссовках, и мы побежали через какательную полянку за домом в сторону леса. Там я, запыхавшись, остановилась. Посмотрела вокруг, нет ли кого-нибудь рядом, и заорала что было сил. Из горла выдавился только какой-то хрип. Пес чуть поодаль обнюхивал дерево. Почувствуй свои ноги, подумала я, опустись на колени и понюхай свою задницу. Я закричала еще раз, и теперь у меня получилось.

Дома у маминой постели сидели Фредди и Лея. Фредди десять лет назад пришел работать в папино учреждение психотерапевтом. У него были большие усы. Лея носила длинные широкие платья, как у хиппи, для чего, по мнению моей мамы, была уже слишком старой. Летом они часто приезжали к нам во Францию, в кемпинг натуристов на берегу реки. Они были евреями, и их дочка была чуть младше меня. В наше первое лето, когда мы карабкались по камням из реки на берег, я все время старалась пропускать ее вперед, чтобы заглянуть ей между ног. Мне хотелось посмотреть, как там все выглядит после обрезания.

Фредди и Лея принесли большой букет из осенних веток. Сейчас ветки стояли на подоконнике рядом с уже поникшими соседскими тюльпанами. Лея держала маму за руку, Фредди рассказывал что-то об их дочери. После предварительных экзаменов педсовет выдал заключение, что она вряд ли пройдет по баллам в гимназию. Они оба наклонились к моей матери, чтобы расслышать ее слова о том, что я запросто могла бы пойти в гимназию, но не захотела, потому что почти все мои подружки пошли в обычную школу, и это ужасно обидно, особенно после того, как мы узнали, что остальных девочек все равно определили в другой класс. Лея воскликнула, что это на самом деле ужасно обидно, а Фредди сказал, что их дочь, возможно, все-таки поступит в гимназию.