Это происходило постепенно. За несколько минут до начала на лице у него возникало странное выражение — не грустное, но как будто он проигрывал в голове телепередачу и наблюдал за тем, как разворачиваются события. Он опускал глаза, но на землю не смотрел. Потом падали первые слезы. Причем он всегда молчал. Не издавал и вздоха.

Не думаю, что у Лукаса были серьезные причины для плача. Полагаю, все дело в его характере. Если он не плакал, мы играли в шахматы, сражались на световых мечах или устраивали бои покемонов. А если плакал, мы читали. Да, в моей жизни было время, когда я читала книги.

И мне всегда было очень хорошо, когда мы сидели вот так, вдвоем. Забавно, но ни с кем больше у меня таких отношений не сложилось. Может, разве что с Бекки. В самом начале.

Когда мы с Лукасом перешли в среднюю школу, то думали, что будем продолжать общаться. И как, наверное, случается со всеми, кто дружил в младших классах, ничего у нас не получилось. За все эти годы мы встретились лишь раз — разумеется, до этих событий. Это была случайная встреча на центральной улице. Мне было двенадцать. Лукас сказал, что отправил мне по почте пасхальное яйцо. На дворе уже был май. Я со своего дня рождения не получила ни одной посылки.

Вечером того дня я подписала ему открытку. Написала, что надеюсь, мы еще можем быть друзьями, дала ему адрес своей электронной почты и в качестве завершающего штриха нарисовала нас двоих. Я так и не отправила ту открытку. Несколько лет она пролежала в глубине верхнего ящика письменного стола, пока я не затеяла генеральную уборку. Найдя открытку, я порвала ее на мелкие клочки и выкинула.

Эти мысли проносятся у меня в голове, пока я брожу по школе в понедельник. Лукаса нигде не видно. До сих пор я сидела в своем углу, жаловалась на дерьмовую жизнь и даже не пыталась что-то исправить. Ненавижу себя за это. Я ничем не лучше тех людей в субботней толпе, которые и не подумали помочь Бену. Боюсь, так продолжаться не может.

Майкла тоже нигде не видно. Наверное, он решил порвать со мной навсегда. Что ж, справедливо. Я опять облажалась. Классическая Тори.

Так или иначе, я хочу поговорить с Лукасом о том, чтó случилось в субботу. Я должна извиниться за то, что нарушила обещание и не встретилась с ним. Сказать, что ему больше не нужно меня избегать.

Дважды я, кажется, замечаю, как его длинные конечности исчезают за углом, но стоит мне догнать его, как всякий раз выясняется, что это очередной долговязый узколицый старшеклассник. Лукас не заглядывает в общий зал ни перед уроками, ни на перемене, ни во время обеда. Вскоре я забываю, что ищу кого-то, и просто бесцельно брожу по школе. Несколько раз проверяю телефон, но в блоге всего одно новое сообщение.

Неизвестный отправитель: Мысль дня: «Какой смысл изучать литературу?»

Неизвестный отправитель:

Мысль дня: «Какой смысл изучать литературу?»

Бекки и Наша компашка не разговаривают со мной весь день.

* * *

Бен Хоуп не попал в больницу. И даже нельзя сказать, что он серьезно пострадал. Кто-то его жалеет, кто-то говорит, что он получил по заслугам за свою #########. А я уже не знаю, что думать. Когда мы обсуждали это с Чарли, он выглядел потрясенным до глубины души.

— Это я во всем виноват, — морщась, сказал он. — Я виноват в том, что Бен разозлился, и в том, что Солитер…

— Никто ни в чем не виноват, — перебила его я. — Кроме Солитера.

Во вторник Кент просит меня задержаться после урока литературы. Бекки, судя по выражению лица, тихо надеется, что у меня серьезные неприятности, но Кент молча ждет, пока все выйдут из класса. Он сидит за своим столом, руки сложены на груди, очки небрежно сдвинуты на лоб.

— Тори, мне кажется, нам нужно обсудить твое эссе о героях «Гордости и предубеждения».

— …

— Оно получилось очень злым.

— …

— Почему ты решила написать именно так?

— Потому что я ненавижу эту книгу.

Кент потирает лоб:

— Да, это я понял.

Он достает мое эссе из папки и кладет на стол между нами.

— Простите, мистер Кент, — зачитывает он, — но я не смогла прочитать «Гордость и предубеждение». Я почувствовала отвращение с самой первой строчки, и мне этого хватило. — Кент быстро поднимает на меня глаза, потом переходит к следующему абзацу. — Увы, Элизабет Беннет и не думала влюбляться в мистера Дарси, пока он был «несовершенным». Только когда он проявил свои лучшие качества, она решила, что примет Пемберли и сто миллионов дохода в год. Ну ничего себе. Создается впечатление, что никто из героев этого романа не способен увидеть за внешностью величие других. Да, Элизабет стала жертвой предубеждений. Я поняла это. Я поняла это, Джейн Остен. Отличная работа.

— Ага, — говорю я. — Точно.

— Подожди, я еще не закончил, — хмыкает Кент. Он переходит к заключению: — Вот почему в моих глазах настоящий герой — мистер Дарси. Он продолжает бороться, несмотря на то что его грубо отвергают и осуждают. «Гордость и предубеждение» — история борьбы человека за то, чтобы другие видели его таким, каким он сам себя видит. Поэтому мистера Дарси нельзя назвать обычным героем. Обычный герой храбр, уверен в себе, дерзок. А мистер Дарси стеснителен, он зациклен на себе и неспособен отстаивать свой характер. Но он влюблен, и, боюсь, в мире литературы только это имеет значение.

Наверное, мне должно быть стыдно за свое сочинение, но я стыда не чувствую.

Кент снова вздыхает:

— Интересно, что ты отождествляешь себя с мистером Дарси.

— Почему?

— Большинство учеников считают, что Элизабет — самая сильная героиня.

Я смотрю Кенту в глаза не мигая:

— Мистеру Дарси приходится мириться с тем, что все ненавидят его по надуманным причинам, и он даже не жалуется. На мой взгляд, это признак сильного характера.

Кент снова хмыкает:

— Элизабет Беннет называют одной из самых сильных женщин в литературе девятнадцатого века. Я так понимаю, ты не феминистка.

— Я феминистка, — отвечаю я. — Мне просто не нравится эта книга.

Кент широко улыбается и молчит.

Я пожимаю плечами:

— Я написала то, что думаю.

Кент задумчиво кивает:

— Что ж, справедливо. Только на экзамене, пожалуйста, выбирай выражения. Ты умная, а за это могут снизить оценку.

— Хорошо.

Он протягивает мне эссе.

— Послушай, Тори. — Кент почесывает подбородок, шурша щетиной. — Я заметил, что у тебя значительно снизилась успеваемость по экзаменационным предметам. — Он делает паузу и моргает. — В прошлом году ты показывала отличные результаты. Особенно по английской литературе.

— В прошлом семестре я получила четыре за пробный экзамен по социологии, — говорю я. — Все не так плохо.

— А по литературе ты получаешь практически одни двойки. Люди, которые получили высший балл за экзамен по английской литературе в средней школе, не должны получать двойки в старшей.

— …

— У тебя есть мысли, почему так происходит?

Он настороженно смотрит на меня.

— Наверное… Я просто… разлюбила школу.

— И почему?

— Мне… невыносимо здесь находиться. — Голос подводит меня. Я смотрю на часы на стене класса. — Мне пора. У меня урок музыки.

Кент медленно кивает.

— Думаю, в своем отношении к школе ты не одинока. — Он отворачивается и смотрит в окно. — Но такова жизнь.

— Ага.

— И если ты зациклишься на ненависти к школе, тебе так и не захочется быть здесь. Ты будешь стоять на своем. Не сможешь сдаться.

— Точно.

— Ладно.

Я выбегаю из класса.

Глава 2

Глава 2

В конце школьного дня я сталкиваюсь с Лукасом у шкафчиков, и на этот раз деваться ему некуда.

Он стоит с Эвелин и тем парнем с челкой. Они зажимают носы, потому что примерно час назад Солитер взорвал в школе несколько бомб-вонючек. Классический розыгрыш, отвратительный и совершенно бессмысленный. Но сегодня большинство, кажется, на его стороне. В коридоре пахнет тухлыми яйцами. Я прикрываю нос и рот воротником свитера.

Лукас, Эвелин и Парень-с-Челкой увлечены разговором, причем они явно обсуждают что-то важное. Но поскольку недавно я стала человеком грубым и высокомерным, я вмешиваюсь без малейших угрызений совести:

— Почему ты меня избегаешь?

От неожиданности Лукас едва не роняет несколько папок на кольцах. Он смотрит на меня поверх головы Эвелин и убирает руку от носа: