И только вечерами при почти непредставимом в Москве пылании ярко-красного заката они бродили по еще теплому прелестному бело-желтому песку побережья, всем напоказ взявшись за руки. Кое-кто из «летней школы» не без удивления их углядел. Поползли слухи о романе блистательного Ксаверия Абрамсона и дурнушки Зинки Гвоздикиной из провинциального саратовского музея. Жене Абрамсона все было обстоятельнейшим образом доложено в письме от общей знакомой. Правда, оставалось не вполне ясным, ограничивался ли роман этим эпатажным «хождением за руку» («Совсем как дети!» – возмущались и восхищались участники «летней школы») или же это было нечто угрожающее семейной стабильности.

За Зинкой следили в оба глаза, но она по ночам из своего номера, где были еще три «музейщицы» из Саратова и Ростова, никуда не отлучалась и спала на редкость долго и сладко, просыпаясь всегда со счастливой улыбкой на лице. Странной она была девицей. Говорили, что сирота, что воспитывалась деревенской бабкой, что заканчивала вечернее отделение какого-то заштатного педагогического института, где получила еще и справку о прохождении курса по истории искусства и что может преподавать этот предмет в школьном кружке. В музей ее взяли из жалости на какую-то ничтожную должность. А тут вдруг стала навязываться самому Абрамсону, как будто она ему пара.

При закрытии «летней школы» был организован банкет в ресторане на двенадцатом этаже гостиницы. Потом прощались. «Музейщицы» плотно обступили Ксаверия Константиновича, выражая ему свою признательность и восхищение. Зину Гвоздикину в этой толпе зрелых и модно одетых красавиц трудно было отыскать. Она стояла в сторонке, поодаль от самых ярких и шумных, прятала от всех пылающее лицо, словно у нее был жар и она на ногах переносила грипп. Одета была во что-то темное, безобразно портящее ее стройную фигуру, как будто ей пристала лишь пляжная полуобнаженность. Абрамсон не смотрел в ее сторону, но краем глаза не упускал из вида, думал о ней и был полон юношескими, восхитительными по своему накалу эмоциями. Спускались на скоростном лифте, тогда еще редкой новинке, летели как с горки. Он галантно пропустил «музейщиц» вперед и быстро взглянул на идущую позади всех «внучку», еще более ее задержав. Вниз ехали вдвоем, задохнувшись в безумном поцелуе, которого оба ждали, о котором мечтали. Внизу он нажал кнопку верхнего этажа и потом почти вынес «внучку» из лифта – так у нее закружилась голова…

Жена закатила Ксаверию Константиновичу грандиозный скандал. Но доказательств у нее никаких не было. Все прошло как «детские шалости» седеющего профессора.

Сам Абрамсон рвался в Саратов к милой «внучке», но дал себе зарок, что поедет, когда его прижмет по полной программе, когда никаких сил продолжать эту гнусную жизнь – с постоянной борьбой за свободное высказывание в глухом неподатливом общественном пространстве, с лежащими в издательствах неизданными книгами о художниках-эмигрантах, с полным непониманием близких – уже не останется. Да почти и не осталось. Саратов представлялся каким-то запредельным райским местом, как отъезд за границу для последующих поколений россиян. Он будет там в институте заведовать какой-нибудь кафедрой. Любой. Только для того, чтобы дураки им не командовали. В провинции ведь с его «пунктом», кажется, иногда берут? Ну, в порядке исключения? Или пойдет в музей, в местную газету, в библиотеку – куда угодно! Ведь у него будет самое главное, то, что в молодости ему не было дано, – глубокое и постоянно разгорающееся чувство. Он ждал встречи как награды и освобождения.

Между тем приехавшие из Саратова на московскую конференцию две сотрудницы художественного музея – бывшие участницы его прибалтийского семинара, – случайно встретив Абрамсона на лестнице, наперебой, с каким-то странным восторженным ожесточением, стали рассказывать ему о Гвоздикиной: «Помните, была такая на вашем семинаре в “летней школе”? Ужасно дикая, некрасивая? Так вот, она совсем спивается, и музейное начальство сделало ей последнее предупреждение…»

…Есть две версии завершения этой овеянной мифами истории. По одной, Зинаида Гвоздикина через некоторое время переехала в Москву и поселилась у какой-то дальней родственницы в не менее дальних Люберцах. Одно из столичных художественных издательств по рекомендации Абрамсона взяло ее в штат младшим редактором. Но об их романе уже не шушукались. Казалось, что все сошло на нет. Да и встречаться им было негде и некогда. Время бодро двигалось к перестройке, и Ксаверий Константинович с головой ушел в работу, публиковал острые и злободневные статьи об искусстве в самых массовых изданиях вроде «Огонька» и «Работницы». «Дикая» Зина с трудом осваивалась в Москве. В издательстве злословили, что она боится пешеходных переходов и на службу добирается двумя автобусами, игнорируя метро. В кругу искусствоведов считалось, что Абрамсон сделал для нее все, что мог, и даже сверх того.

Вторая версия – впрочем, не версия, а глухой слушок – просочилась в Москве из-за невнятного рассказа одного из непутевых, так и не защитившихся аспирантов Ксаверия Константиновича, в конце восьмидесятых случайно встретившего Абрамсона в рижском театре вместе с молодой дамой, восхитительно живой и привлекательной. К тому же невероятно стильной с этой ее задорной стрижкой-каре и в узком, «змеином» платье с пышными рукавами. В антракте (играли брехтовский «Кавказский меловой круг») аспирант к ним подошел. Даму звали Зинаидой Николаевной (совсем как вторую жену Пастернака, отбитую им у Нейгауза), и аспирант тут же в нее влюбился. Абрамсон с увлечением ему рассказывал о своей недавней поездке в Париж. «Так вот откуда такое классное платье!» – некстати пронеслось в голове у аспиранта. Но поговорить с Зинаидой, Зиночкой ему не привелось: Абрамсон, кинув на аспиранта ястребиный взгляд, проворно увел ее в буфет.

Приехав в Москву, аспирант кое-кому рассказал об этой встрече. Но слушали его с большим недоверием. Да и ему самому постепенно стало казаться, что все это ему приснилось, в особенности Зинаида Николаевна, Зиночка, которая исчезла, как Золушка с бала, но не оставила на память даже хрустального башмачка…

Лора и садовник

Лора и садовник

Эту пару многие молодые искусствоведы Института культурологии надолго запомнили. Оба были колоритны, талантливы и выделялись своей контрастностью. Она была редкостно моложава, возраст скрывала, и «нашей Лорочке», как ее любовно называли в институте, можно было дать от двадцати пяти до пятидесяти лет. За ней была закреплена серьезнейшая научная тема – «Искусство эпохи тоталитаризма», а она, как назло, любила шутить, хохотала в полный голос даже над не очень смешными анекдотами и производила впечатление несерьезной и несколько легкомысленной особы, хотя и без пяти минут доктора искусствоведения.

Зато муж был серьезен, глядел строгим взглядом сквозь очки, причем совершенно одинаковым, что на лягушку в траве, что на новую книгу по современному искусству, что на прогуливающегося с хозяином по парку щенка, еще даже без ошейника по причине беззубости. Лора, завидев щенка, хохотала, а муж оставался строг и невозмутим. О таких говорят – «сухарь», хотя этот сухарь довольно успешно занимался искусством и защитил уже докторскую, в отличие от жены.

В то лето, о котором кое-кто из институтских слышал от «нашей Лорочки» уморительный рассказ, оставшийся в незаписанных анналах институтской истории недостоверной легендой, они отдыхали на даче своих «богатеньких родственников». Те укатили за рубеж, а им оставили забесплатно все хлопоты по даче. Но хлопоты парочка тут же единодушно отмела. Дачей занимались только в момент острой необходимости, если уж крыльцо безнадежно рушилось или пробки перегорели. Муж и тут безвылазно сидел за компьютером, отвлекаясь только на вечернюю прогулку, а Лора… О, Лора ощутила себя маленькой бездельницей, какой была в детстве, и с огромной радостью целыми днями гуляла по окрестным лугам, загорала на заросшем травой берегу местного грязноватого водоема в соседстве с утками и привязанными к деревьям молоденькими бычками (поблизости располагалась деревенька) и ездила на автобусе за продуктами в местный универсам. Это тоже было вроде развлечения. Дорога в один конец занимала примерно полчаса.

Однажды она вышла из универсама с тяжелой сумкой, набитой продуктами. Не успела выйти, как хлынул дождь. Зонта она не захватила. Отважно побежала к остановке: автобус должен был вот-вот прийти. Вся вымокла, рыжеватые курчавые волосы хоть выжми, по белой футболке с «молодежным» изображением морды затаившегося тигра тоже стекала вода. Сумка с продуктами оттягивала руку. Лора поставила ее на мокрую скамейку возле остановки. Навеса никакого не было, хотя, вероятно, он тут полагался. И автобуса не было, хотя по расписанию уже должен был прийти.

Проезжавший мимо велосипедист внезапно жестом фокусника поднял обе руки вверх и громко крикнул, что автобуса не будет: водитель ушел в запой.

– Как в запой? – крикнула в ответ Лора, в смятении схватив со скамейки промокшую сумку. – Он же нас сюда привез! Человек пять было!

– Ипотека достала, – издалека донесся голос велосипедиста. – В ближайший месяц не ждите.