– На пароме ты был паинькой, – сказала она, точно рассчитав дозу язвительности. – Видимо, с возрастом пришел здравый смысл.

– Вот именно, – ответил он. – Но не подумай, что я этому рад.

Она не захотела шампанского. Сказала, что от обеда на пароме у нее разболелась голова и к горлу подкатывает ледяная тошнота. Он заказал двойной виски со льдом. Она достала таблетку аспирина и приняла, будто ампулу с цианидом.

Шоу началось с трио, исполнявшего песни «Лос-Панчос». Никто не обращал на них внимания – и меньше всех Акилес Коронадо. Он пространно признавался в страсти, душившей его с подростковых лет: брак его был счастливым исключительно потому, что, занимаясь с женою любовью в темноте, он представлял себе Анну Магдалену Бах. Она специально тянула время, чтобы дать ему побольше выпить, поскольку знала, что в этом он не слишком силен, и один виски за другим приведет его к краю пропасти, но подталкивать не стала – сам сорвется. Он понимал, что она никогда не уступит ему из сострадания, но умолял об одной минуте в постели, всего минуте. Он только поцелует ее, одетой. Не в силах придумать ничего лучшего, она ответила:

– Мы же кумовья. Это смертный грех.

– Я серьезно, на…! – вспылил он, уязвленный насмешкой, и ударил кулаком по столу.

Она отважилась взглянуть ему в глаза и убедилась в том, что и так уже поняла по голосу: он рыдал навзрыд. И тогда она молча встала из-за стола, вернулась в комнату и бросилась на кровать, плача от ярости.

Немного пришла в себя только к двенадцати. У нее болела голова, но еще сильнее мучила мысль, что ночь прошла впустую. Она одернула блузу и вышла в надежде спасти положение. Выпила джина с содовой, сидя на высоком табурете у барной стойки перед садом, откуда давно разошлись туристы-полуночники. Явился гермафродит с искусственными мускулами, золотыми цепями и браслетами, белокурыми волосами и раскрасневшейся, несмотря на кремы от солнца, кожей. Заказал какой-то фосфоресцирующий напиток. Анна Магдалена спросила себя, рискнет ли флиртовать с молодым и хорошо сложенным барменом, и честно себе ответила – не рискнет. Задалась вопросом, а не выйти ли на улицу и не начать ли тормозить все машины, пока не найдется желающий сделать ей августовское одолжение, но поняла, что и на это не способна. Потерять ночь значило потерять год, но было уже три часа, и оставалось только признать поражение.

Отношения с мужем за эти три года сильно менялись, и она толковала изменения в зависимости от того, в каком настроении возвращалась с острова. Мужчина с двадцатью долларами, воспоминание о котором отравляло ей жизнь, открыл ей глаза на ее брак, поддерживаемый условленным счастьем, ради которого они избегали разногласий вместо того, чтобы взглянуть на них прямо, – так мусор заметают под ковер. Они с мужем были счастливы как никогда. Понимали друг друга без слов, смеялись до упаду над розыгрышами друг друга и ошеломительно, как подростки, занимались любовью. Решающая перемена в жизни дочери состоялась легко и неспешно. Ей устроили небольшую прощальную вечеринку, куда пригласили и джазиста с новой девушкой. Они с Доменико очень своеобразно сымпровизировали на тему фортепианно-саксофонных контрастов Белы Бартока, и все гости подружились с первого взгляда.