– Во всем, что я про тебя узнаю, виноват будешь ты один.

На этом всякое недопонимание закончилось до третьей поездки, после которой Анна Магдалена усмирила собственную совесть, переключив внимание со своих измен на возможные мужнины. Признаки были налицо. Доменико где-то надолго задерживался после ежевечернего закрытия консерватории, дома, ни с кем не поздоровавшись, шел прямиком в ванную и душился, чтобы скрыть за знакомыми ароматами любой чужой запах, и слишком подробно рассказывал, где был, что делал и с кем, хотя никто не спрашивал. Как-то вечером, после светского раута, на котором он играл и имел огромный успех, Анна Магдалена решила сделать выпад. Он читал в постели партитуруCosì fan tutte[2]. Она закрыла на последней странице «Ведомство страха», которое начала на острове, погасила свой ночник и молча легла лицом к стенке. Он весело сказал: «Спокойной ночи, сеньора!» Она сообразила, что забыла про обязательный ритуал, и поспешила исправиться. «Ох, дорогой, прости», – отозвалась она и поцеловала его, как всегда целовала перед сном. Он тихо мурлыкал партитуру, чтобы не мешать ей. И вдруг, не поворачиваясь и не поднимаясь, она произнесла: «Хотя бы раз в жизни, Доменико, скажи мне правду». Он знал, что, если она называет его по имени, быть беде, и постарался отвести эту беду нарочитым спокойствием: «О чем ты?» Она, тоже очень спокойно, сказала:

– Сколько раз ты был мне неверен?

– Я всегда оставался тебе верен, – ответил он, – но, если ты хочешь знать, спал ли я с кем-то еще, то много лет назад ты предупреждала меня, что не хочешь этого знать.

Более того: когда они поженились, она сказала, что не будет возражать, если он переспит с другой – при условии, что другая всегда будет разная, на один раз. Но в момент истины она наплевала на эту свою позицию.

– Люди все время что-то подобное говорят, – заметила она, – но не думают, что их поймут буквально.

– Если я скажу «нет», ты наверняка не поверишь, – ответил Доменико, – а если скажу «да», ты этого не вынесешь. Что же нам выбрать?

Она понимала, что мужчина не завернет такую фразу вместо простого «нет», и прямо спросила: «Кто эта счастливица?» Он ответил с обычной непринужденностью: «Она из Нью-Йорка». «Но кто она такая?» – Анна Магдалена повысила голос. «Китаянка». Она почувствовала, что сердце у нее сжалось, как кулак, и раскаялась, что вызвала эту ненужную боль, но все равно захотела узнать подробности. Для него же худшее уже осталось позади, и он рассказал о своей измене с деланым равнодушием.

Это случилось примерно двенадцать лет назад, в Нью-Йорке, в отеле, где они с оркестром останавливались на один уик-энд во время Вагнеровского фестиваля. Китаянка была первой скрипкой в Пекинском оркестре, жила на том же этаже. К тому времени, как он замолчал, Анна Магдалена превратилась в кусок живого мяса. Она хотела убить обоих, но не милосердно застрелить, а медленно нарезать на прозрачные ломтики, как режут хамон. Вместо этого она выдохнула через рану еще один вопрос: