— Но твои ставки отвратительны. Если слишком перегружать осла, рискуешь вскоре увидеть, как он сдохнет под своей ношей.

Корвиний усмехнулся:

— Ослов в империи сколько угодно, и века не хватит, чтобы все подохли! Постарайся лучше не ставить мне больше палки в колёса, иначе останешься ни с чем. Видел, что у тебя получилось в Иберии[9]? Ты не смог открыть там ни одной конторы!

— Да, это верно, все мои конторы были полностью уничтожены какими-то загадочными пожарами…

— Не повезло, дорогой коллега. Что же касается честности, то ты ведь не станешь уверять меня, будто твоя дружба с императором Клавдием никак не повлияла на тот исключительный обменный курс в Нумидии[10], какой тебе удалось установить недавно!

— Ты удивишься, но это действительно так. Просто я предложил правильное решение, и мне очень жаль, что тебя исключили из этого дела. Знаю, что ты потратил немалую сумму, чтобы побудить министра Палланте помочь тебе.

— Ну что же, мы квиты. Поэтому давай пожмём руки и не будем больше портить друг другу нервы. Мы ведь здесь для того, чтобы отпраздновать свадьбу.

— Кстати, поздравляю, у тебя прекрасная жена, — сказал сенатор, указывая на Камиллу, которая, как верная супруга, молча и скромно стояла в стороне.

— Прекрасная? Знал бы ты, во что она мне обходится… Но это было хорошее вложение денег. Репутация много значит в нашем ремесле, и ты, конечно, понимаешь, что люди всегда готовы довериться человеку, у которого много слуг, роскошные виллы и жена-транжира. С другой стороны, нельзя сказать, что они неправы. Знаешь ли ты хоть одного человека, который доверил бы свои деньги бедняку?

Патриций искоса взглянул на Камиллу, смущённый откровенным тоном, каким банкир говорил о супруге. Женщина и глазом не моргнула. Но Аврелию показалось, будто в её взгляде мелькнуло что-то вроде злорадного удовлетворения.

Однако длилось это не дольше мгновения, а потом её лицо вновь осветилось широкой улыбкой, и красавица Камилла протянула руку пожилому мужу.

— «Божественная Сапфо[11], фиалкокудрая, сладкоулыбающаяся, чистая… — воспевал её Алкей!» — неожиданно громко процитировал Аррианий.

Аврелий не слушал его, устав от бесконечных декламаций, он сосредоточил свои мысли и взгляды на прекрасной Камилле, которая спокойно сидела рядом.

— «Представляя её, прекраснейшую, в твоей торжественной процессии в Митилене», — ответил Аррианию Оттавий.

— А на самом деле Сапфо была совсем некрасива! — возразил ему громкий голос из глубины комнаты. Высокого роста женщина с густыми каштановыми волосами, собранными на греческий манер высоко на голове, вошла в комнату, распространяя вокруг себя терпкий аромат нарда[12].

Помпония при виде вновь прибывшей не сдержала досадливой гримасы, а Панеций, директор школы, напротив, с почтением поспешил ей навстречу. Аврелий обратил на него внимание ещё раньше, в атриуме, когда увидел его рядом с От-тавием в толпе учеников — тощий, сухопарый мужчина лет тридцати пяти, одетый с необыкновенной, почти маниакальной тщательностью. Пряди светлых волос, свисающие на лоб, худые, идеально выбритые щёки, ухоженные ногти — всё говорило об изысканной элегантности, которую кто-то, возможно, мог бы счесть излишней для человека его положения. Он конечно образованный и состоятельный, но всё же вольноотпущенник.

Между тем учитель риторики поспешил льстиво встретить новую гостью.

— Юния Иренея! Не ожидал, что почтишь меня своим визитом! Сенатор Стаций, позволь представить тебе…

— Знаменитого математика и филолога Ире-нею? — подхватил Аврелий. — Нет нужды: её слава давно облетела всю империю.

Не без важности склонив голову, женщина показала, что ей приятна такая оценка, и патриций заметил, что она внимательно рассматривает его.

— В прошлом Юния гостила у нас в Риме и даже обучала моих дочерей, — с законной гордостью объяснил Аррианий.

— Ну, может быть, Сапфо и не была красивой, — пробормотал тем временем Оттавий, пытаясь вновь привлечь внимание к своим словам, — и всё же её скромное очарование…

— Скромное очарование? Божественная лесбиянка была известной злюкой и питала слабость к роскошной одежде и восточным драгоценностям, — перечеркнула тему учёная дама, заставив замолчать растерявшегося юношу. — Вижу здесь только одну из моих учениц, — сказала женщина, сразу же ставшая центром внимания. — Кто же это? Мне никогда не удавалось толком различить их.

— Я — Камилла, моя сестра пока в ванной, но скоро ею займётся парикмахер.

Услышав это, Помпония возликовала: значит, будет тутулус — причёска новобрачной, которая ей так нравилась.

— Выходит, Оттавий решил жениться на математичке, а не на поэтессе! — довольно бестактно заключила учёная дама.

— Ну что ты, Иренея! — пришла ей на помощь Камилла. — Я давно уже не пишу стихи. И моя сестра тоже больше не проводит дни за решением математических задач.

— Жаль! Вы обе были такие талантливые. С другой стороны, когда наступают годы расцвета женственности, многие девушки забывают про образование и искусство в пользу других, более легкомысленных занятий. Вот почему у нас так мало женщин в литературе и науке…

— А ты, Иренея, — уточнил Панеций, — пример замечательного исключения.

— Потому что у меня нет мужа, которому нужно угождать, и детей, которых нужно растить, мне даже не приходится вести неравную борьбу со временем, чтобы сохранить чуть подольше молодость-однодневку.

Аврелий внимательнее посмотрел на неё: эту женщину с её высокими скулами и резкими чертами лица и в самом деле нельзя было назвать красивой. Но было в ней всё же какое-то своеобразие, что-то необычное, что делало её невероятно привлекательной.

— Бывает такой тип молодости, которая не знает возраста, — с убеждением шепнул он ей, постаравшись, чтобы этого не слышала тщательно следившая за собой Помпония, которая могла обидеться на такие слова.

— Безусловно, брак подрезает крылья творческому духу женщин, — заговорила Помпония, — я сама, прежде чем выйти замуж за моего Тита Сервилия, развлекалась сочинительством.

— И что же это было? Саффические строфы, анакреонтическая лирика? — слишком поспешно и вежливо поинтересовалась Иренея.

— Кулинарные рецепты в стихах, — с гордостью объяснила пышнотелая матрона. — Помню рецепт про устриц…

— Трудно заниматься одами и ямбами после свадьбы, — прервала её Камилла. — Я сама при том, что у меня много рабов и служанок, не нахожу теперь для этого времени. Забота о муже целиком поглощает меня. Кстати, вот возвращается его ненаглядный Николай. Если хотите жить спокойно с вашим мужем, — улыбнулась она, — никогда не выходите замуж за банкира: первоочередное внимание он всегда будет уделять своему секретарю!

Элий Корвиний и в самом деле задержался в дверях, отдавая распоряжения хваткому юноше, который выглядел скорее героем арены, нежели счетоводом, — уж очень выпирала из-под коротких рукавов туники мощная мускулатура.

Аврелий постарался скрыть недовольство. Он знал от Помпонии, что Камилле пришлось выйти замуж за старого банкира в семнадцать лет, оказавшись разменной монетой в какой-то сделке.

— Как поживает Испулла? — поинтересовалась тем временем Юния Иренея.

— Моя мама просит извинить её, но она не сможет присутствовать на церемонии, — произнёс Аррианий. — Она стара и больна, а с тех пор как у неё отнялись ноги и её носят на руках домашние рабы, она предпочитает не покидать больше свою спальню.

В этот момент из небольших водяных часов, стоявших на колонне, зазвучали серебряные колокольчики, которые наигрывали незатейливую мелодию, и все обернулись, с восхищением рассматривая это чудо техники.

От продажи одной только этой вещицы, прикинул Аврелий, хозяин дома мог бы получить столько денег, сколько нужно, чтобы починить крышу и оштукатурить колонны во дворе.

— Четыре часа, давайте приготовимся, — предложил Оттавий.

— Лучилла должна быть уже одета, я велела Наннион предупредить её… Но куда подевалась эта глупая рабыня? Только что бездельничала в коридоре с каким-то странным слугой, разодетым, словно принц, — с неодобрением произнесла Камилла, уходя.

Аврелий поспешил следом за ней.

— Пойду с тобой. Хочу убедиться, что Кастор не натворил чего-нибудь…

Нетрудно будет завоевать её, нескромно размышлял он, красивая молодая женщина при таком муже, как Элий Корвиний, конечно же, только и ждёт достойного мужчину, готового развлечь её…

И всё же, едва Камилла взглянула на него, патриций понял, сколь ошибочно было такое суждение: её глаза излучали холод и вежливое отчуждение, адресуемое обычно досаждающим прилипалам.

— Благодарю за готовность помочь, сенатор, но я вполне в состоянии сама разобраться со слугами. Мне почти двадцать три года, и вот уже пять лет я управляю семьёй в сто человек. Но раз уж ты здесь, призови к порядку своего секретаря.

— Ты права, было бы неразумно оставлять девушку в руках хитрого грека. Кастор убеждён, что обладает неотразимым обаянием!

— Не он один. Многие мужчины переоценивают себя, — сухо произнесла Камилла, обратив на него такой выразительный взгляд, что у патриция не повернулся язык ответить шуткой, которую уже приготовил, чтобы сразить её.

И как раз в эту минуту Кастор, великолепный в своём праздничном облачении, появился из вестибюля, с довольным видом поглаживая остроконечную бородку. Наннион с восхищением смотрела на него: слуга, несомненно, имел больший успех, чем хозяин…