— Ты убедил меня, Кастор. Сейчас напишу письмо, отнесёшь в дом Камиллы и вручишь ей лично, — решительно приказал патриций, берясь за папирус и чернила. — И постарайся при этом развязать язык служанкам. Мне нужно знать, как она одевается, какими пользуется духами и, самое главное, с какими мужчинами встречается. Да, постарайся разговорить и эту глупышку Наннион, кто знает… А я отправляюсь навестить Помпонию.
— Бедная женщина! Надо бы, конечно, как-то отвлечь её от страданий, господин. Если бы Помпония могла направить свою неистощимую энергию на поиски настоящего виновника, вместо того чтобы проклинать судьбу…
«Да, — подумал Аврелий, — мужчины всегда предпочитают видеть перед собой конкретного виновника, а не мириться со слепой судьбой. Наказывая преступника, им кажется, будто они создают видимость той справедливости, которую природа и случай, похоже, и знать не желают. Парка[13] с завязанными глазами, когда перерезает нить жизни, не видит ни молодых, ни старых, ни добрых, ни злых. Если её краткий час настал, Лучилла в любом случае умерла бы, так зачем же рыться в её секретах?»
Рагсе sepulto[14]. Не тронь усопшего — гласит латинская поговорка. Это верно, лучше оставить в покое тех, кто упокоился с миром.
Помпония была безутешна:
— Так умереть, в день свадьбы, из-за того только, что вздумалось принять грязевую ванну… Не могу поверить в это!
— Я тоже, — вырвалось у Аврелия.
Матрона сразу же подняла голову, утирая глаза траурной вуалью.
— Не думаешь ли ты, что это может быть… — прошептала она.
Слово «убийство» не прозвучало. В этом не было никакой необходимости: оно читалось в сдвинутых бровях Помпонии, в суровой складке возле губ Аврелия.
— Честно говоря, я не уверен, что здесь что-то не так… — попытался уйти от ответа патриций, но матрона уже всполошилась:
— Я готова! — вскочила она подобно легионеру перед своим центурионом. Лечение, подсказанное Кастором, приносило свои плоды.
— Тогда, прежде всего, расскажи мне все, что знаешь о семье Арриания.
— Это нетрудно. Он сын Испуллы Камиллины из старинной семьи всадников[15]. Отец, знатный гражданин Перузии[16], ещё ребёнком отправил его учиться в Рим, и очень скоро юноша стал лучшим знатоком грамматики в Городе. Двадцать лет тому назад, открыв первую школу, он брал в неё только взрослых и образованных молодых людей, которые принесли ему много славы и очень мало денег. После нескольких довольно трудных лет ему пришлось посчитаться с требованиями рынка и открыть начальные курсы. Это была удачная идея. Ты ведь знаешь, что сегодня аристократы неохотно отправляют своих детей в общественные школы и предпочитают нанимать наставников, которые готовы уехать с детьми подальше от Города. Аррианий, напротив, обратился к
— Наверное, из опасения, что в будущем их дочери не захотят выходить замуж за пожилых, состоятельных мужчин, которым уже сейчас прочит им семья, — заметил Аврелий, думая о Камилле.
— О нет, тут ты ошибаешься! — возразила Помпония. — Каждая римская девушка прекрасно понимает, что вдовство сделает её совершенно независимой, так что муж в годах — желанная партия, потому что сильно сокращает ожидание свободы!
— Но каким образом удалось Аррианию собрать столько денег, чтобы оплачивать всех этих литераторов, счетоводов, юристов?
— Поначалу он вёл занятия на открытом воздухе возле Портика «Ливии, это получалось недорого. Но всё же, чтобы расширить школу и снять помещение возле театра Марцелла, ему понадобилась финансовая поддержка Корвиния. Вот почему он не мог отказать банкиру, когда тот захотел жениться на его дочери.
— Что я тебе говорил? Старик и молоденькая девушка… — вспыхнул Аврелий. — Но почему именно Камилла? Ведь сёстры были совершенно одинаковыми близнецами…
— Нет, тут всё гораздо сложнее. Отец Арриания, умирая, оставил немалую сумму как приданое для дочери сына. Он же не мог предвидеть, бедняга, что дочерей окажется две и родятся они через несколько минут одна после другой!
— Твой двоюродный брат не позаботился о младшей?
— Нет, потому что в то время, когда был подписан брачный контракт между Камиллой и Кор-винием, ещё жив был сын Арриания, его наследник, кому и должно было перейти состояние отца, ему, а не «Лучилле.
Таким образом, Корвиний обеспечил себе хорошую сделку: достаточно было дождаться, пока девочка повзрослеет, чтобы завладеть её приданым.
— Камилла, прекрасная Камилла, оказалась гарантией возвращения долга! — возмутился Аврелий.
— Свадьба состоялась пять лет назад, когда девочка закончила школу. Говорят, у неё был очень большой поэтический дар.
— Да, мне говорила это и Юния Иренея.
— А, эта! — с недовольством отозвалась Помпония. — Ещё бы, она же любит, чтобы её ученицы проводили время с ней, а не с молодыми людьми!
— На что ты намекаешь? — удивился Аврелий. Конечно, не впервые знаменитые преподавательницы оказывали чрезмерное внимание молодым ученицам…
— Я ничего не знаю, — осторожно возразила матрона. — Но я не удивилась бы… Ты видел, насколько она непривлекательна? К тому же держится как мужчина!
Патриций не разделял враждебность Помпонии по отношению к знаменитой учёной даме не только потому, что Иренея в самом деле вызывала его восхищение как учёный. Она не казалась ему такой уж некрасивой или мужеподобной и вполне могла понравиться и как женщина, если бы желание обрести её уважение не заставило умерить смелую фантазию в отношении неё.
Поэтому он поспешил сменить тему разговора:
— А теперь расскажи о Панеции.
— Я незнакома с ним, — неохотно признала такой серьёзный пробел самая знаменитая сплетница в Городе. — Сервилий, однако, встречался с ним несколько раз на каких-то литературных чтениях…
— Я не знал, что твой муж интересуется литературой.
— Зимой он часто ужинал у Фронтея, — объяснила матрона.
— А, у того строителя, который богатыми угощениями завлекает к себе гурманов, чтобы они слушали, как он декламирует свою дидактическую поэму! — уточнил Аврелий, который хорошо знал вошедшее в поговорку чревоугодие Сервилия.
— Да, именно у него. Похоже, однако, что Панеций пользуется отличной репутацией в образованных кругах. Единственное, что ему ставят в упрёк, — это некоторое ханжество.
— Странно, — удивился Аврелий. — Теперь уже наша религия превратилась в какое-то скопление суеверных церемоний, слегка приправленных греческой мифологией. Никто по-настоящему в неё не верит.
— Я говорю не об официальных ритуалах: Панеций — фригиец из Эфеса, преданный почитатель богини Кибелы. Но всё это нисколько не мешает ему со строгостью и знанием дела руководить школой настолько хорошо, что мой двоюродный брат во многом именно ему обязан своей удачей. Теперь, однако, положение может измениться: Аррианий не скрывает, что собирается назначить своим преемником От-тавия, поэтому я сомневаюсь, что Панеций ещё долго проработает на своей должности…
Аврелий поразмыслил: если бы сейчас умер сам учитель риторики, то Оттавий оказался бы не удел и как зять, и как приёмный сын, и всё это было бы на пользу эфесянину.
— А что скажешь о браке Камиллы? Тебе ведь известны все его закулисные стороны, — полюбопытствовал он, рассчитывая услышать хотя бы пару пикантных эпизодов.
Но Помпония безутешно развела руками.
— Ничего? Не может быть! — простонал патриций.
— Уж мне-то ты можешь поверить! Нет в Городе такой любовной интрижки, о которой я не знала бы. Могу сообщить тебе, где и с кем провела ночь Мессалина! — с законной гордостью заявила матрона.
Аврелий согласился: даже императорский двор не был защищён от светской сети соглядатаев Помпонии, на которую работала целая толпа служанок и парикмахеров, обладавших тончайшим слухом и улавливавших малейший скандал.
— А вот с Камиллой полный мрак, — с огорчением продолжала матрона. — Выходит из дома только в сопровождении служанок и бывает только в самых респектабельных местах. С тех пор, как вышла замуж за Элия, реже бывает и в храме Кибелы, куда до свадьбы часто ходила с Панецием и сестрой.
— Боги небесные, это что же получается — безупречная, совершенно идеальная супруга! — вырвалось у Аврелия. Наверное, единственная в своём роде, какая ещё осталась в Городе, и надо же, чтобы именно она привлекла теперь его внимание!
— Однако… — нерешительно заговорила Помпония.
— Что? Слушаю тебя! — с надеждой отозвался патриций.
— До того, как она вышла замуж за Элия Корвиния, говорили, будто она очень увлечена Оттавием. С тех пор, между прочим, она ни разу не встречалась наедине ни с ним, ни с каким-либо другим мужчиной — её верность мужу абсолютна.